Император Святой Руси

Здесь уже один шаг до предположения, переворачивающего всю картину российского прошлого «немецких» академиков, тем более что для выводов о российском происхождении варягов почва была создана уже в «Записках о Московии» Герберштейна и в хрониках его польских современников и хорошо известна слушателям Ломоносова по «Синопсису»:

Варяги и Рурик с родом своим, пришедшие в Новгород, были колена славенского, говорили языком славенским, происходили из древних роксолан или россов и были отнюд не из Скандинавии, но жили на восточно-южных берегах Варяжского моря, между реками Вислою и Двиною […] варяги-русь жили в восточно-южном берегу Варяжского моря, при реке Русе… И самое звание пруссы (Borussi) или порусы показывает, что пруссы жили по руссах или подле руссов[782].

Работы М. В. Ломоносова – рубежные в отношении Прусской легенды. Этногенез пруссов этот мыслитель обсуждает вне всякой связи с Прусом, Октавианом Августом и римским наследием, однако выстраивает территориальную близость и политическое единство пруссов и руссов на созвучии их этнонимов, а легенду о римском происхождении первых князей считал отчасти вероятной, допуская, что в Балтийскую Русь могли прибыть их предки, которые могли быть родственниками каких-нибудь римских кесарей[783].

Славянское происхождение варягов в концепции М. В. Ломоносова – из «Синопсиса» и от М. Стрыйковского. Славяно-росское происхождение Рюрика и его рода (которые будто бы «отнюдь не из Скандинавии») – потребовалось, чтобы при помощи очередного вымысла смести «норманнский» подход к русской государственности. Возведение варягов-руси к реке Руси – точное воспроизведение концепции М. Стрыйковского и его современников. Этимология слова «пруссы» от «поруссы» также восходит к хроникам XVI в. и дополнена прямолинейным, но необходимым М. В. Ломоносову суждением о вторичности пруссов по отношению к руси, за которой пруссы будто бы селились. Летописные источники ничего не говорят о прусском происхождении Рюрика и его спутников, но эта идея получила распространение в XVI в., когда и великокняжеская семья опиралась на нее по «Сказанию о князьях владимирских», и многие боярские и дворянские роды придумывали себе корни «из Пруссии» и «из Немец». К истории создания государственности у славян ни схемы имперских родословий московского XVI в., ни историко-политическая доктрина Мацея Стрыйковского не имели отношения. В руках Ломоносова приводимые им аргументы служили козырями в борьбе с учеными «немцами».

М. В. Ломоносов одержал верх над Г.‑Ф. Миллером, добившись высочайшего признания. И это была во всех смыслах Пиррова победа. Она показала пример подобным дискуссиям на будущее, аргументация Ломоносова даже для своего времени была крайне архаичной, а в ряде положений – невежественной. Из ошибок «Бейеро-Миллеровых догадок» не следовало, что путь опровержения их трудов пролегает вблизи той магистрали, которая ведет от австро-имперских и польских ренессансных мыслителей через «Синопсис» и напрямую от тех же авторов XV–XVI вв. – к М. В. Ломоносову. Востребованность в этой магистрали слабо ощущалась в XIX и начале XX в., когда произошло несколько диспутов на сходную тему, но в целом профессиональная историография не видела остроты проблемы в политических заимствованиях, межкультурных контактах, нерусском происхождении русских институтов и т. д.[784] Дискуссия П. Н. Крёкшина с Г.‑Ф. Миллером о происхождении рода Романовых в 1746–1747 гг. и с М. В. Ломоносовым о происхождении Руси в 1750 г. показывала, что современникам, стремившимся удержаться в «национальной» науке, не удавалась независимая позиция в полемике вокруг «истоков»[785]. Впрочем, аргументы Крёкшина не принял не только Миллер, но и Татищев[786]. Критика Прусской легенды затронула более глубокие структуры научности, чем академизм гипотез. После полемики академиков это был вопрос готовности историков противостоять официозу. На какое-то время в открытой науке утвердился компромисс, выраженный отчетливо старшим современником Н. М. Карамзина А.‑Л. Шлёцером. Возможно, под влиянием «Истории» В. Н. Татищева он назовет домыслы о происхождении Рюрика в Степенной книге иностранными «глупыми бреднями»[787].

***