Император Святой Руси

И, при всей отдаленности теории Кроче от проблем древних книжных жанров, самоназвание произведения «Хроника» отнюдь еще не означает, что его автор или авторы работали как хронисты. Бернар Гене показал, что в средневековой Европе термины историк и хронист были взаимозаменяемы, а анналы, хроника, деяния и история, осознаваемые как различные жанры, имели множество общих черт и могли на равных присутствовать в одном произведении[798].

Кроме того, вслед за модернистской теорией истории и школой аналитической истории следовало бы ограничить выводы об отсутствии истории замечанием, что ни один набор фактов не может существовать независимо от интерпретации или кодирования, поэтому любой историографический опыт (и в равной мере «простые утверждения», любые их констелляции и литературно оформленные повествования) включен в поэтику истории[799].

Приведенных соображений в пользу органического историзма явно недостаточно по целому ряду причин. Невозможно спорить с данностью многочисленных источников – в русских культурах XI–XV вв. греческая – как и латинская – транслитерация история была востребована сравнительно редко, в наименьшем объеме отражала интерес к своим древностям и была дискредитирована упоминанием историй апостолом Павлом в Новом Завете.

Сравнительных подсчетов по соотношению историй и хроник на книжном рынке XVI–XVIII вв. в нашем распоряжении нет[800]. Однако вспомним роман Сервантеса «Дон Кихот». Второе путешествие Рыцаря Печального Образа заканчивается полемикой о значении рыцарских романов. Каноник, приводя в пример Дон Кихоту книгу Судей Ветхого Завета и вспоминая одного за другим подлинных исторических героев и их подвиги, в отличие от вымышленных деяний фантастических персонажей, подводит итог своим словам:

Вот какое чтение достойно отменного ума вашей милости, сеньор мой Дон Кихот; оно сделает вас знатоком истории, заставит полюбить добродетель, научит многому хорошему; оно исправит ваши нравы, позволит вам быть мужественным без наглости и решительным без малодушия, и все это послужит Господу во славу, вам на пользу, а Ламанче – откуда, как я слышал, вы ведете свой род – на украшение[801].

Спор между Дон Кихотом и каноником, как и его продолжение – но уже с цирюльником – перед третьим приключением одинокого рыцаря касался не только пользы героических сказаний для государства и для воспитания рыцарских (гражданских) добродетелей, но и выбора между жанрами историй. Рассказ о подвигах Дон Кихота и Санчо Пансы оформлен в романе не просто как достоверная история, будто бы написанная в сочинении Сида Ахмета Бен-инхали «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», но и как достоверное свидетельство о том, как эту историю читают современники и сами ее герои и как обсуждают между собой, поскольку во второй книге герои многократно комментируют подвиги Дон Кихота, прославленные благодаря выходу в печати первой книги, и отвечают не только о прошлом Дон Кихота, известном из первого романа, но и наблюдают за печатанием второй книги, будто бы известной уже целиком чертям в аду, а своими подвигами опровергают версию актуальной истории, будто бы уже изложенной в апокрифическом продолжении романа другого фиктивного автора – Авельянеды. Это значимое противостояние между свершившейся историей, известной чертям, и ее превращением в апокриф благодаря решительному – в случае Дон Кихота еще и рыцарскому – душеспасению в противостоянии со свершившимся будет предметом нашего дальнейшего исследования.

Даже принимая во внимание, что Бернар Гене точно характеризует средневековую включенность историй в репертуар повествовательных жанров, сохраняют свое значение выводы Джона Покока, который считал «моментом Макиавелли» возникновение «дискурса истории и историографии». Подобный дискурс невозможен в культуре, лишенной переживания и философского осмысления мимолетного и иррационального и сконцентрированной на вечном и разумном. Хрупкость и мимолетность, а также связанные с этими культурными формами модели «лови удачу» (carpe diem) и индивидуальной неэтической «искусности» (virtù) стали в своем роде провозвестием ренессансного образа прошлого, которое было и первым подлинным историческим мышлением в европейской культуре, и колыбелью представлений о единичных и временных политических сообществах, а также об экономическом успехе и капитализме.