Император Святой Руси

На этот ряд вопросов отчасти отвечают исследования Дитриха Фрайданка, обнаружившего античное и ренессансное влияние на историческое творчество князя А. М. Курбского. По мысли германского исследователя, лексические новации Курбского говорят о переменах во взглядах на историю как на способ наррации и восприятия мира. Курбский отходит от традиционного – для русской книжности – отождествления понятия история с книгами Ветхого Завета и с летописанием, пишет первое для российского автора «сознательно прагматическое историческое сочинение», делает отступления в тексте для размышлений о своей работе. В античной теории историографии, известной Курбскому отрывочно и скорее в связи с теорией риторики, понятие historia связывалось с реалистичной литературной репрезентацией в исполнении автора – современника описываемым событиям, а также с изучением внутреннего развития событий и причинно-следственных связей. Как и другие нарративные формы, historia, согласно Квинтилиану, Лукиану и Цицерону, должна отличаться тщательной риторической проработкой. Наибольший интерес представляет перспектива изучения античной жанровой триады (historia – argumentum – fabula) на русской почве[812].

Творчество князя А. М. Курбского имеет первостепенное значение для анализа поэтики истории в России и русских землях Речи Посполитой, и в данной работе мы восполним этот вынужденный недостаток наблюдений Д. Фрайданка, неполный охват литературного наследия Курбского, опираясь на более объемлющее исследование творческого наследия князя Андрея Михайловича и его сотрудников-книжников. С другой стороны, прямое возведение теоретических представлений Курбского к античной риторике, исключение многих возможных промежуточных звеньев в заимствовании и авторской рефлексии приводит к чрезмерному упрощению проблемы и к необходимому разобщению в выводах об актуальности жанра истории для России: Курбский мог научиться этому жанру в XVI в., но читать и применять «Историю» Курбского в России для работы над своим прошлым начали лишь в конце XVII в.[813]

Таким образом, если следовать Л. В. Черепнину, то к началу XVI в. в России возникла история нового типа, но неясно, был ли это жанр истории. Вслед за Эдвардом Кинаном важно отметить, что до конца XVI в., а по сути и дальше в России не читали образцы античной историографии и не считали их образцами. Однако неясно, не было ли в России других образцов историографии, близких к европейскому жанру. Наконец, вслед за Дитрихом Фрайданком мы обнаружим в России сторонника античной риторики князя А. М. Курбского, которого А. С. Пушкин демонстративно проигнорировал, чтобы не возникало сомнений в роли Н. М. Карамзина, Л. В. Черепнин считал не выразителем, а врагом Русского государства, тогда как Э. Л. Кинан не считал вообще автором, видя в его сочинениях сплошную подделку XVII в. И неясно, когда сочинения Курбского стали частью российского мышления о прошлом. Возможно, впервые как раз благодаря Н. М. Карамзину, но никак не ранее автора конца XVII в. Андрея Лызлова.

Предлагаемый нами далее подход в чем-то близок к идее «осевого времени» Карла Ясперса, хотя я никогда не старался воплотить именно эту идею в своей концепции. Эта близость возникла спонтанно. История как особый метод прочтения реальности – уникальное изобретение человечества, возникшее в условиях обострившихся апокалиптических ожиданий и воплотившее именно их. Однако уникальность истории не означает, что ее истоки обнаруживаются лишь в Европейском Возрождении.

Многократно указывалось на арабский аналог истории ренессансного типа в трудах тунисско-испанского ученого Абд аль-Рахмана Ибн Хальдуна (ум. 1406 г.). Истолкование задач и предыстории истории, по ироничному замечанию Санджая Субраманьяма, предполагает «обязанность преклонить колена» перед Ибн Хальдуном. Его «Пролегомены к истории» – едва ли не самый ранний известный ныне образец критической теории общей истории, причем никак не повлиявший на европейские и российские повествовательные опыты, поскольку совершенно не был известен ни тем ни другим до его частичной публикации в 1806 г. и полной – лишь в 1858 г. Ибн Хальдун был убежден, что жизнь цивилизаций, сообществ и династий не вечна и вслед за своим появлением они неминуемо движутся к расцвету и гибели. Арабский ученый признавал астрологию в разгадывании тайн прошлого и будущего и особенное значение придавал, как и его католический современник Пьер д’Айи, «парадам планет» (особенно Юпитера и Сатурна – малым раз в 20 лет, средним – в 240 лет и большим – в 960 лет). Звезды, по мнению ученого, особенно в большие исторические периоды, влияли на смену династий и господствующих народов. Этот образ прошлого был весьма близок европейцам эпохи Ренессанса, и особенно с момента, когда они поняли, что Вечный Рим и Святой престол не вечны и, по мнению реформационных проповедников, не столь уж святы. Апокалипсис грозил миру и наступил в самом этом ходе мысли[814].