Император Святой Руси

Знаменательно само по себе то, что предсказания происходят в сфере деторождения, рождения наследника или, как в данном случае, в вопросах о жизни и смерти детей – возможность подобной угрозы со стороны любого советника вписывается в представления эпохи семейного конфликта и развода Василия III[959]. Конфликт рекомендаций царю («советов») разрешен ex post – ошиблись те советчики, которые не ожидали трагической развязки в невинной на вид и богоугодной по интенции поездке. Однако в общем построении «Истории» этот момент высвечивает и ту прагматику, которая превращает духовный совет в умудренное истолкование будущего и подчиняет его общим этико-политическим задачам, прошедшим сквозь горнило «Этики» Аристотеля и доктрин святых отцов[960]. Впрочем, князь Андрей Михайлович признает способности «разума духовного» провидеть будущее как особый дар Святого Духа. Этот дар не связан с возрастом, придворным статусом или причастностью к духовенству. Дворянин П. И. Туров, как был убежден Курбский, был оповещен божественным видением о своей смерти. Пророчество исполнилось приблизительно через месяц после встречи Курбского с Туровым, но «краткости ради писания» этот сюжет в «Истории» не получил развития[961].

Советники государя, именно как прозорливые мудрецы, приняли на себя основную ответственность и основной удар социального богословия. Злой советник, неудачливый предсказатель и подстрекатель, рассматривался как изменник и подпадал под обвинение в чародействе. Добрый – должен обладать сверхъестественным даром предвидения, помимо прочих способностей[962]. Популярная в России XVI в. «Повесть о создании и попленении Тройском», вошедшая в так называемый в первый том Лицевого свода, начинается видением Якамы (Гекубы), в котором от рожденной ею головни сгорает Троя. Бояре и пророки, волхвы и мудрецы и все люди предлагают троянскому царю Приаму толкование, к которому он прислушивается:

Господи царю! Родится от жены твоея сын, его же ради изгорить и разорится град, и не останеть камень на камени[963].

Другой античный, и весьма популярный в русской книжности пример, – Аристотель:

Царь же Александръ поставилъ его правителемъ правомудриа его ради и премудрости божественыя, и сего ради приличенъ есть въ пророки не посланныя и законоучителеве[964].

Предвидение (предусмотрительность как особый Божественный дар) сближало работу историка и советника, поэтому не случайны совпадения двух обязанностей в одном лице. Мудрый советник, ближний человек государя, в XVI в. выполнял особую миссию подготовки официальной версии истории «лет новых»[965].

Т. И. Райнов полагал, что в XV–XVI вв. из знамений «выветривается» мистическая логика и ей на смену приходит натуралистическая[966]. Б. В. Кузнецов оспаривает это мнение, отмечая усиление именно мистической составляющей в толкованиях. Но можно ли вслед за исследователем считать, что «позиции „мистической логики“… стали безраздельно господствующими»[967]? Провиденциализм отстаивался в несмолкаемой полемике с наукообразной астрологией, притом что астрология пользовалась усиливающимся спросом у книжников и, вероятно, у их читателей. Осторожнее было бы определить положение российской мистики XVI в. как неустойчивое. Официальные церковные знамения и покаянные церемонии конкурировали с «мнимыми пророчествами», народными приметами и услугами волхвов. На Стоглавом соборе 1551 г. на все не санкционированные церковью способы толкования и поведения были, согласно 61 и 62 правилам VI Вселенского (Константинопольского) собора, наложены двенадцатилетняя епитимья, отлучение от церкви и священнического сана[968]. Историкам к тому времени приходилось иметь дело с традицией государей обращаться к астрологам, лекарям, чародеям и волхвам за советами, и обращение к государственным поступкам неизбежно приводило к оценке разнообразных предсказаний, критериев для которой, кроме канонических и практических, не существовало[969]. «Звездословцам», «безумным звездочетцам» грозила анафема, как и правителям, обратившимся к неправедному исследованию путей и судеб Промысла[970]. Напряженное осмысление поступков людей, читающих божественные знаки, приводило к тому, что писатель обращался уже и к самим поступкам как к знамениям, в действиях своих героев определял сверхъестественную преемственность и последовательность.