Император Святой Руси

Москва не могла быть новым царством, поскольку Рим перед пришествием Антихриста был последним. Этой доктрине мировой истории русские книжники старательно следовали, внося свою лепту в недоверие к имперской власти в политических – прежде всего посольских и летописных – дискурсах. Образ рушащихся одно за другим царств не мог быть привлекательным для самоидентификации. Как мы видели, говоря об имперских основаниях российской власти, он в России таковым и не был[936].

Судя по сочинениям Максима Грека, образы из Книги пророка Даниила в большей мере отражали общие представления о мировой истории и о жизни человека. Телесная история человека, как и всемирная история, согласно заметке, приписываемой Максиму Греку, укладывалась в «семь степеней» (младенец – детищ – отрочищ – отрок – юноша – муж – муж стар), после которых должен наступить Восьмой век:

Даждь часть седмим, даждь и осьмому, сирѣчь седмим настоящему житию, сему тлѣнному, даждь и осмому, сирѣчь осмому будущему вѣку духовныя дѣла степенем[937].

Апокалиптические ожидания переплелись с идеей translatio imperii, которая для Филофея совершенно не нуждается во внешней атрибутике. Чтобы быть последней империей, Русскому государству не нужно венчания на царство, регалий высшей власти, историй переноса и наследования престола наподобие того, как царства переходили, начиная с Ассирии или Персии. Старца Филофея все эти детали не заботят. Идея стечения царств в одно, приспособленная в готовом виде Филофеем к царству московского государя, а более поздними переписчиками – к «новой Великой Русии», была знакома русской книжности и подкреплялась в ее предполагаемом хронографическом источнике объяснением «по истории», согласно которому разобщенность царств приводит к «браням» и к ослаблению церкви[938]. Понятие «история», неоднократно использованное в переводе «Хроники» Георгия Амартола применительно к библейским и эллинским книгам, в данном случае семантически многозначно и могло быть воспринято в тесной связи с самой декларацией об объединении царств в христианском Ромейском царстве[939]. Интерес в «истории» в таком широком ее понимании поддерживался распространением пророчества в московской книжности. Москва сначала в дипломатии, затем в эпистолярной и церемониальной публицистике, а с 1530‑х гг. в официальном летописании рассматривалась как восприемница всех христианских царств и ковчег спасения[940], а ее царь – как Ной:

единъ православный великий русский царь въ всей поднебесной, яко же Ной в ковчезѣ спасеный от потопа, правя и окормляа Христову Церковь и утвержаа православную вѣру[941].

Наступление «Века Звериного» наиболее соответствовало тем катастрофам, которые постигли христианский мир на рубеже 7000 г.[942] Антихрист в обличье врагов православия и гонителей церкви уже был явлен миру, поэтому все силы следовало направить на очищение православного царства от грехов, чтобы подготовить Вечный город ко Второму Пришествию.

Русская история, вмонтированная во всемирную в качестве ее завершения в Русском Хронографе[943], переписана здесь как осуществление пророчеств[944]. Обратимся вновь к произведениям о Московско-Новгородской войне 1471 г. В Лицевом своде сухая официальная заметка о казни 24 июля 1471 г. новгородских посадников превращена в особую статью «Збытие пророчества преподобного Зосимы Соловецкого». Писатель Лицевого свода (то есть, вероятно, последних лет правления Ивана Грозного) сослался на Житие преподобного и прибавил, что как-то Зосима обедал у посадников,

а глав на плещу их не видѣ; и сиа зря, преподобный плакашеся и не ядяше, и учеником своим извѣсти, яко за гордыню их отсѣчени имут быти главы их, еже и сбысться[945].

Природных предзнаменований войны в духе Московского летописного свода 1472 г. для книжников 1570‑х гг. уже казалось недостаточно – нужно было убедительное пророческое обоснование не только войны, но и неминуемой гибели участников новгородского сопротивления Москве.

Подозрение к знамениям не исчезало и распространялось прежде всего на их истолкование властями. Правитель в XVI в. был окружен знаками и подсказками в своей политике. Но он мог опираться на пророчества «от уст Всевышнего» (Иер. 3:37–40)[946], подкрепленные высоким авторитетом духовного лица, старца, блаженного, или на астрологические предсказания и гадания, как говорилось в «Аристотелевых вратах» (рутенской редакции, возникшей в Великом княжестве Литовском):