Император Святой Руси

Как раз в канун появления послания Василий III решает ряд споров за власть на русских землях и утверждает приоритет Москвы в отношении последних независимых русских княжеств – Рязанского (зимой 1520/21 г.) и Северского (в апреле 1523 г.). Заканчивается многолетняя, занявшая почти все правление Василия III война с Великим княжеством Литовским. Сорвался поход Крыма и Ногайской Орды на Москву. К тому времени умирают младшие братья Василия Ивановича Семен (1518 г.) и Дмитрий (1521 г.), остаются лишь родные братья великого князя Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий и в заточении – двоюродные братья Иван и Дмитрий Андреевичи, из которых Иван скончался в 1523 г. Подозрительность великого князя растет. Летом 1523 г. он берет с собой братьев в объезд городов и лишь осенью возвращает на уделы. Тогда же умирает царевич Петр (13 марта 1523 г.), которого Василий III, по мнению А. А. Зимина, прочил даже себе в наследники. Гибель грозила царству в последней междоусобной войне между великим князем московским и удельными князьями. Между тем наследников в великокняжеской семье не было уже 15 лет. В сознании христианина начала XVI в. это означало лишь, что Василий III и его супруга наказаны Богом, а их супружеская жизнь, хотя и «нет греха мужу в жене своей», все больше походила на запретную «содомию» и не выполняла своей главной цели. Псковские летописи отмечают жалобу великого князя: «Кому по мне царьствовати на Руской земли и во всех градех моих и в приделех…» В семье было неспокойно. Не случайно летописи отметили еще до осени 1523 г., что великому князю «бысть кручина о своей великой княгине»[1080]. Видимо, в 1523–1525 гг. предпринимались попытки лечением, ворожбой и при помощи астрологии изменить участь великокняжеской четы. С начала сентября 1525 г. великий князь уже был готов развестись и не взял великую княгиню с собой в объезд по городам. Опала и пострижение Соломонии произошли 28–29 ноября 1525 г.[1081] Объезды монастырей великим князем и в первом, и во втором браке имели в качестве одной из целей молитву «о плодородии чрева» и «чадородии»[1082].

Учение Филофея о Третьем Риме выражено аллегорическими суждениями, на истолкование которых потрачено немало усилий, и вряд ли удастся свести мнения исследователей к общей платформе. Можно утверждать с высокой долей вероятности, что Россия или Москва в ранних версиях учения прямо Третьим Римом не названа. В «Послании на звездочетцев» Филофей пишет:

Да веси, христолюбче и боголюбче, яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего господаря, по пророческим книгам, то есть Ромейское царство[1083].

Чтения «Росеское», «Росейское» и «Росийское» вместо «Ромейского» (то есть «Римского», как еще в одном списке) возникают в рукописях уже в 1540‑е гг., в «Великих Минеях Четьих» митрополита Макария, а затем – в ряде более поздних сборников[1084]. Впрочем, полного текстологического исследования списков послания, которое претендовало бы на решение проблемы первичности чтений, до сих пор нет. Кроме того, нельзя переоценивать аллегорическое звучание этого текста, даже если будущий анализ покажет близость к архетипу именно «римских» чтений. Не вызывает сомнений, что ученый монах видит осуществление пророчеств во владении московского государя. Его Третий Рим – последнее прибежище Апокалиптической жены, которая бежит из Рима в Рим и останавливается в Москве, не имея больше нигде на земле упокоения.

Говоря о доктрине Третьего Рима, исследователи делятся на тех, кто стремится вписать высказывания Филофея в широкий контекст моделей царствования, в посольское дело или в контекст переписки старца Филофея. На мой взгляд, единственно верный путь с точки зрения научной методики – тот, по которому пошел В. Н. Малинин: «Третий Рим» следует анализировать прежде всего в широком контексте творчества Филофея, из которого позднее идея была в ряде случаев вырвана. Между тем аллегорическое значение Третьего Рима – это и есть главное и единственно предметное значение апокалиптической идеи Римского царства.

Риторическая фигура смирения перерастает в сочинениях Филофея свою этикетную функцию. Незачем жить «во Афинех» или учиться «у мудрых философ»[1085]. Простой сельский невежа (такой, как риторический автор «посланий Филофея») не хуже философа способен познать конечные истины, доступные смертному[1086]. Тайны Божьего Промысла сокрыты от простых смертных, и, чтобы понять это умом, достаточно вчитаться в слова Апостольских деяний:

Несть ваше разумети времена и лета, яже Отец положи своею областию[1087]

или Евангелия от Марка: