Император Святой Руси

Как можно видеть из проведенного выше обзора, в русских землях общие дела обсуждались неоднократно, главным образом в источниках, повествующих о божественных причудах, неисторических и животных народах, общих людях, меньших людях и худых мужиках. Новгородская республика, Псковский мир сохраняют ряд ключевых терминов республиканского тезауруса, несмотря на неприятие их в московском политическом языке, вплоть до второй половины XVII в., оказывая влияние и на таких «ястребов» царской политики, как автор «Новой повести» или А. Л. Ордин-Нащокин. Господствующее в московских дискурсах конца XV – XVII в. отношение к республикам определенно накладывало отпечаток не только на отношение к противникам самодержавной политики и имперского самосознания власти, но и на восприятие республиканского тезауруса как такового. Даже освоивший Цицерона и Аристотеля князь Андрей Курбский был склонен говорить о всех князьях и их общем деле защиты Русской земли как империи, тогда как ссылки на участие простых людей (например, дьяков) и «всенародных человек» сопровождал уступительной конструкцией «но и», как если бы речь шла об исключительной ситуации, недопустимой при нормальном течении государственных дел. О парламенте или постоянных земских представителях вплоть до второй половины XVII в. никто из российских политических теоретиков не рассуждал и не считал уместным высказываться, тогда как переводная и заимствованная республиканская терминология не имела ни местных референтов, ни строгих определений, как было показано на примере переводов сеймовой документации Речи Посполитой на московский русский язык в XVII в.

Союз церкви и государства в послании Федора Карпова

На начало XVI в. прямые ссылки на европейские республиканские традиции встречаются в Московской Руси при посольском ведомстве в тот же исторический момент, когда создавался Русский Хронограф. Так, 27 июля 1518 г. имперский посол Франческо да Колло произнес в Кремле речь, в которой призвал великого князя Василия III присоединиться к защите «общего христианского дела» (лат. res publica christiana, ит. tutta la republica christiana) и к антитурецкой коалиции[1252]. В 1520–1530‑е гг. кальками «дѣло народное» (res publica) и «дело опщее человеческое» воспользовался ученый дипломат Ф. И. Карпов в переписке с митрополитом Даниилом. Рассуждение о том, что полезнее для государства, правда или страдание, начинается в послании с вопроса:

…или дѣло народное, или царьство, или владычьство, к своей вѣчности паче приемлет правду или тръпѣние?[1253]

По словам Карпова, опасным для республики является долготерпение «без правды и закона общества». Несмотря на звучание «республиканских» калек в сочинениях ученого великокняжеского советника, он не противопоставляет республики царствам и любым прочим владычествам, а упоминает дѣло народное (или общество) как гражданское действие в царстве или граде, подчиненное в идеале «грозе правды и закона» (на страже которых должны быть начальники) и «милости» евангельской благодати (на ее охрану автор призывает адресата своего послания)[1254]. Излагая эту доктрину, Карпов ссылается на Аристотеля, Священное Писание и Овидия. Его вопрос лишь метафорически относится к России, однако понимание политического единства как правления, царства и народного дела одновременно – новация в российской культуре и в то же время попытка привить ей язык античной теории «всякого градского дела» (то есть о теории гражданства)[1255].

Как же стала возможна античная политическая метафорика в России первой половины XVI в.? Мы рассмотрим ниже уже известные в литературе биографические данные о Федоре Карпове, возможные источники его чтения, связь его учения с античными и библейскими идеалами и особенно подробно остановимся на самой возможности в рамках его учения соединить политические идиомы Библии и Аристотеля.

Федор Иванович Карпов – отпрыск княжеского рода Фоминских, лишившегося титула, видный политический деятель и дипломат времени Василия III и первых лет правления Ивана Грозного. Карпов – один из первых светских мыслителей Российского государства, которых в традициях историографии XIX в. принято называть публицистами. Конечно, ни одного собственно публицистического сочинения им не написано, однако послания и другие сочинения его авторства звучат для своего времени весьма остро и злободневно. Их интерпретация уже вызвала дискуссию[1256].