Император Святой Руси

Вторая – воскрешение царевича Дмитрия Ивановича. В Речи Посполитой он подписывался как «Царевич Дмитрий» (Dmitr Carewycz), но в определениях своего титула царевича сразу после «Wielkiey Russi» указывал свои уделы – углицкий, дмитровский и гродский (то есть звенигородский). Его уважительно признавали «великим князем московским» (Magnus Dux Moschoviae), а за глаза иногда обзывали «царьком» (Carzyk). Можно согласиться с рядом аргументов в пользу того, что появление сына Ивана Грозного Дмитрия (II) в 1602 г. на политической арене Европы было не только реакцией на обновление правящего рода в России, но и нарушением предполагаемого наследования внутри уже правящего рода. И в этом смысле самостоятельное значение обрело чудесное воскрешение угличского страдальца, заступничество Господа, противостоящего дьявольским проискам Бориса Годунова и его советников. Косвенно воскрешение Дмитрия Ивановича не только продолжало «традиции престолонаследия» XV–XVI вв., но и вносило в него необходимые дополнения, поскольку царевич был второй после Федора Ивановича из выживших на момент смерти своего предполагаемого отца и при этом был рожден от неканонического брака, да еще и «пропустил свою очередь», с попущения Бога уступив ее узурпатору-холопу. Наглядные и ответы на московскую пропаганду, выполнившую роль антирекламы царевича, царские знаки на его теле, знакомство со «своей биографией» и деталями «своего спасения», признание со стороны вдовствующей царицы-инокини Марфы (Нагой) и присяги на верность компенсировали его упущения, хоть и не в полной мере[1418].

Третий и четвертый принципы вступали в силу благодаря проникновению новой династии на царский престол – либо благодаря новому мужскому представителю прежнего или нового рода, либо в той или иной мере благодаря женщине[1419]. Учитывая обширность рода Рюриковичей, эти модели открывали перспективы для множества других Рюриковичей, однако в этом направлении конкуренция Шуйских с «природным» и признанным царем Симеоном Бекбулатовичем, бывшим к тому же великим князем московским и великим князем тверским, а также с «природным» старшим в Российском царстве Гедиминовичем князем Ф. И. Мстиславским на Земском соборе 1598 г. показывала лишь, что династический принцип может быть использован и для расширения круга претендентов внутри династии (вплоть до старших представителей рода Рюриковичей), и для поиска новых династий. Борис Годунов не успел санкционировать переход трона к сыну, и в замешательстве его советники и подданные целовали крест всем трем его наследникам – царице Марии Григорьевне, сыну Федору Борисовичу и дочери Ксении Борисовне. Для Лжедмитрия I это значило, что конкурентами в борьбе за престол после смерти царя Бориса Федоровича должны были выступить все трое Годуновых. Видимо, распространенные в Московском царстве симпатии к М. В. Скопину-Шуйскому в 1609–1610 гг. были опасны для трона именно потому, что сторонники его воцарения опирались на популярный даже в кругах царя Василия Ивановича династический принцип, позволявший сместить правящего Шуйского и возвести на престол его дальнего и далеко не первого по местническому счету родича. Ограничения династического принципа были не очень ясны на начало XVII в. Попытка царя Дмитрия Ивановича в мае 1606 г. венчать на царство Марину Юрьевну (Мнишек) прежде венчанного брака с ней была нацелена на создание династических прав царицы Марины Юрьевны, тем самым доказывая верность царя Дмитрия своим обязательствам и устраняя двусмысленность в статусе царицы Марины по сравнению с царицей Ириной Годуновой, которая на момент передачи престола своему брату была действующей царицей, хоть и ушедшей в монастырь (то есть царицей-инокиней). Венчание Марины на царство до ее же венчания в супружество означало, что права на российский престол получал род Мнишек, хотя формально царица Марина обязалась креститься в православие, что и было продумано при подготовке обоих обрядов (позднее в борьбу за российский престол вступит ее сын – «Ворёнок»). Идея приглашения инославного правителя обсуждалась и позднее – и при избрании на трон Владислава Вазы в 1610 г., и на Земском соборе 1613 г. Во всех подобных случаях действовала не только модель царских выборов, но и династический принцип.