Император Святой Руси

Пятая и шестая политические формы вступили в наиболее острую конкуренцию с первой и второй, хотя по идее им прямо не противоречили и даже оказывали на них косвенное влияние. Это было избрание на царство путем выборов или путем божественного соборного волеизъявления. Как ясно ex definitio, возведение на трон путем земных выборов и принятия правителем на себя обязательств (то есть в рамках пятой формы) вступало в противоречие с принципом богоизбранности власти (то есть с шестой формой), но не меньше – с известной уже Ивану Грозному тиранией и упоминавшейся князем Иваном Хворостининым деспотией. Генезис царских выборов нередко ассоциируется с периодом Смуты, хотя первые попытки участвовать в выборах монархов относятся еще к 1572–1576 гг., когда Россия рассматривалась как потенциальный донор кандидатов на польский и литовский троны после вымирания польских Ягеллонов и бегства из Речи Посполитой избранного короля Генриха Валуа. Уже в Смутное время возникли проекты, весьма похожие по идее и форме на присяги польских королей. Их основная часть по имени Генриха Валуа называлась Генриховыми артикулами, а дополнения (предназначенные изначально для французских послов на сейме 1573 г.) – Pacta conventa. После смерти Сигизмунда III Вазы, с 1632 г. две эти части дополняли друг друга в королевской присяге, произносимой при вступлении на престол. Договорные «статьи» в России отразились в ряде памятников, испытавших влияние польско-литовской традиции. Еще на первых выборах польско-литовского монарха после смерти Сигизмунда II Августа Панове рада прислали в Москву Ивану IV статьи, в которых указывались договорные основы возможного избрания московской кандидатуры, и царь обсуждал с посланниками Речи Посполитой права и свободы на случай своей победы на выборах[1420].

Во время Смуты принятие договорных грамот в самом Московском государстве обсуждалось неоднократно: крестоцеловальная грамота Василия Ивановича Шуйского 19 (29) мая 1606 г.; договор послов Лжедмитрия II с Сигизмундом III Вазой 4 (14) февраля 1610 г.; окружная грамота Боярской думы 20 (30) июля 1610 г., договор бояр с представителями Сигизмунда III и наказ со «статьями» послам к королю под Смоленск от 17 (27) августа 1610 г. в качестве условия воцарения королевича Владислава в России; приговор 30 июня (10 июля) 1611 г.[1421] Этими договорными мероприятиями не ограничилось. Царь Дмитрий Иванович ссылался на целование креста при Иване Грозном, тем самым легитимизируя свои действия и выдавая новацию за традицию. Борис Годунов применил соборный принцип еще крайне осторожно: Соборное определение и Утвержденная грамота (в двух редакциях) составлялись на протяжении весны–лета (до 1 августа) 1598 г., тогда как подписи под решениями собора появились лишь задним числом на рубеже 1598–1599 гг.[1422] Отношение к целованию царем креста и к выборам монарха оставалось конкурентным: конкурировали не только договорные обязательства в поддержку высшей власти, но и обязательства не целовать крест враждебным претендентам. Сопротивление обряду целования креста звучит у ряда авторов, но отнюдь не означает, что они придерживались традиционного подхода, под которым принято понимать наследование престола Божьим произволением. Даже критики обряда крестного целования расходились между собой в том, что именно считали ошибочным и вредным[1423]. Например, Авраамий Палицын был сторонником соборного применения формулы пророка Даниила «яко владѣет Вышний царством человѣческим, и емуже восхощет, даст е» (Дан. 4:22) и представил избрание Михаила Романова как волеизъявление Господа, которое проявилось чудесным сошествием истинного имени царя в мысли выборщиков. Это мнение о ходе событий не соответствует накалу разногласий февраля 1613 г., а отражает особую доктрину передачи власти и царствования (впрочем, Земский собор в полном составе в 1613 г. так и не собрался, и соборное решение было, таким образом, форсировано)[1424].