Император Святой Руси

Исследователи отмечают влияние польско-литовской, и в целом европейской, избирательной и, в широком смысле, конституционной практики на российский опыт, подразумевая, как правило, баланс между пятой и шестой формами правления. Однако обе эти формы в исторических контекстах начала XVII в. были тесно переплетены с первыми четырьмя формами и с подспудным убеждением самих носителей высшей власти в их недосягаемом верховенстве над подвластными – правом одним своим словом казнить и миловать. Практика Ополчений и противостояния «всей земли» против названных и избранных царей за власть в Московском государстве показывает, что необходимо остановиться на формировании в России седьмого типа властвования – нелегитимного правления от имени всеобщей воли. Оно стало политической актуальностью в тот момент, когда легитимность всех действующих и предполагаемых – в том числе ложных – монархов стала предметом неразрешимых разногласий. С июня 1610 по февраль 1613 г. именно таким образом ряд не одномоментно и не без трудностей пришедших к сотрудничеству политических сил оценивали состояние высшей власти в Московском государстве. Обстановка определилась благодаря главным образом сочетанию четырех факторов. Во-первых, Василий Шуйский был смещен с престола формальным пострижением в монахи, а его род отстранен от первенства в борьбе за трон. Во-вторых, на трон был приглашен и предварительно утвержден по той же третьей и четвертой моделям престолонаследия королевич Владислав Ваза, который затем считал себя, впрочем, избранным царем, как если бы он прошел процедуру своего утверждения по пятой и шестой моделям властвования. В-третьих, патриарх Гермоген, признавший пострижение царя Василия Ивановича и смирившийся с перспективой воцарения Владислава Жигимонтовича, осенью того же 1610 г. отказался от своего первоначального решения. Наконец, в-четвертых, в декабре того же года (в очередной раз) погиб царь Дмитрий Иванович, и легитимность следующих претендентов, носивших его имя, вызывала еще меньше доверия, чем подлинность Тушинского Вора. С какими же договорными пунктами в рамках международных и внутренних соглашений пришлось считаться противникам всех действующих царей?

Соглашение между Станиславом Жолкевским и Григорием Леонтьевичем Валуевым в Клушино от 29 июня (9 июля) 1610 г. развивало условия, достигнутые ранее под Смоленском (Валуев и его соратники принесли при этом присягу королевичу Владиславу Жигимонтовичу)[1425]. Сравнение этих обязательств высшей светской власти перед землей и всякими людьми показывает, что уже между февралем и августом 1610 г. у московских политических сил оформилось требование невмешательства во внутреннюю жизнь страны:

Собственно говоря, – пишет В. Н. Козляков, – это и был негласный «общественный договор» Московского государства, разрушенный в Смутное время[1426].

К этому мнению важно было бы все же добавить, что по форме этот «договор» предполагал вхождение Российского царства в сферу польско-литовской политической культуры. От этого вывода уходили российские исследователи Смуты, видя в нем идею зависимости и подчиненности российской политической культуры. Одну из самостийных концепций предложил Ю. В. Готье, доказывавший, что самодержавие от слабого Федора Ивановича и избранного царя Бориса Годунова и самозванца Дмитрия Ивановича, будто бы подготовленного боярским заговором в Москве и смещенного им же, само деградировало до состояния, при котором договорные записи стали возможны[1427]. Этот вывод подменяет вопрос об источниках документа его «исторической необходимостью». Впрочем, согласно логике Готье, попытки боярства чуть было не увенчались успехом в момент свержения Василия Шуйского и принятия московской «семибоярщиной» ограниченной версии договорных статей 4 (14) февраля 1610 г., в которых «чувствуется влияние польско-литовского государственного строя»[1428].

Обязательства боярина князя В. И. Шуйского перед вступлением на престол подробно обсуждаются в «Новом летописце». Будто бы боярин сначала обещал целовать крест всей земле,