Император Святой Руси

Образцы «листов»-ультиматумов от лица шведского короля Юхана III за 1582–1584 гг. показывают, что в Москве знали и слово «тиран» применительно к московской власти, и обязательства поддержать права и свободы вместо кровопролития и рабства. Это была не риторика ex post, а язык, который звучал в сознании московской шляхты на всем протяжении становления государственной машины Ивана IV и его наследников на московском престоле. Обещание «прав и вольностей» московским «чинам» (то есть сословиям) не раз звучало в годы Смуты от лица Сигизмунда III Вазы, причем результаты переговоров московского посольства с королем под Смоленском в августе 1610 г. показывают, что в Москве настаивали на соблюдении своего «обычая», приближавшего политическую культуру московитов к европейским порядкам[1560]. Наконец, «московский двор Владислава Вазы» отразил тот тип зеркального построения московских элит, который наметился еще в период Стародубской войны и неизменно сопутствовал московско-польским отношениям вплоть до первых лет правления Романовых[1561].

Эмигранты из Московского государства сохраняли политический кругозор православного государства, где княжеская власть была в своем роде обязательной светской стороной устройства общества. В нашем распоряжении на фоне множества данных о взаимных конфликтах и службах титулованных и нетитулованных московитов в новом отечестве нет ни одного примера, когда московиты выразили бы несогласие с верховенством князей над нетитулованными шляхтичами. Наоборот, Владимир Заболоцкий в переговорах с имперским агентом аббатом Иоганном Циром выразительно отстаивает свой княжеский статус, давно утраченный его предками в Москве. Андрей Курбский и Василий Телятевский претендуют на новый ярославский титул, которого в Москве они бы не получили. Один из Оболенских добивается родового титула, невольно завышая себе цену в момент обмена пленными и вызвав негодование даже у царя Ивана Васильевича.

Эти наблюдения подкрепляются отчетливо княжеским самосознанием Андрея Курбского в его «Истории» и других сочинениях. Он изображает Русскую землю как общую вотчину «княжат русских», а возвышение Москвы считает общим делом всех князей, подспудно и в нарушение принятых в Москве родословных легенд возводя в княжеское достоинство даже ведущие боярские роды «имперских княжат» на русской и московской службе. Это был намек на сходство боярских родов в Москве с правящим в Великом княжестве Литовским de facto родом имперских князей Радзивиллов. При этом Курбский видит в себе, конечно, реформатора, отступая от княжеского идеала управления Святорусской республикой-империей. Его «общая вещь християнская» прямо объясняется в «Истории» и «Новом Маргарите» как «реч посполитая» или «рез публика». Во главе его тела-республики не «голова»-царь, а «сердце» – Избранная рада[1562]. Ее венчают нетитулованные политики-советники – незначительный по происхождению, но одаренный и полезный для «общей вещи» Алексей Адашев и благовещенский поп, близкий к новгородскому купечеству Сильвестр[1563]. Мартирологи в «Истории» открываются описанием гибели имени рода Адашевых и уходом из Москвы Сильвестра, и только затем следует мартиролог князей, после которого – списки бояр и простых шляхтичей и репрессированного духовенства. Все урядники Курбского в новом отечестве – нетитулованные, и он не проявляет никакого интереса к новоприбывшим из Москвы на королевскую службу князьям.

И все же в опыте московитов на королевской службе прослеживается общая логика. Все крупнейшие княжеские роды, перешедшие на королевскую службу, начиная со второго поколения теряют княжеский титул (часто – вместе с православным вероисповеданием). Правосознание московитов на королевской службе говорит об отсутствии границ в интеграции, несмотря на мобилизационные настроения в Короне и Литве против Москвы и неизбежно обостренную этничность в отношениях с местным населением. Московские шляхтичи отстаивали свои права и свободы теми же способами, что и местные «служилые» люди. Показателен пример Ивана Бурцева, появившегося в конце 1570‑х гг. в источниках в роли «выростка» в семье луцкого шляхтича Ивана Хренницкого. Затем он уже – слуга своего пана Иван Бурцевич и, наконец, коронный «возный генерал» Иван Бурцевский, служивший при судах еще в начале XVII в. Московит втягивается в судебную структуру нового для себя государства. Ему приходится участвовать и в расследовании смертей сыновей своей госпожи, и в многосложной борьбе за замок Буремль, чуть было не стоившей ему самому жизни, но также – в многочисленных других процессах волынских урядов. Возможно, с его неместным происхождением связаны как публичные выступления в доказательство своего шляхетского статуса, так и процедурные ошибки в исполнении своих обязанностей «возного», которые могли служить и судебными уловками. В начале 1602 г. он обвиняется в нападении на спорное шляхетское имение крупного киевского и волынского рода Чапличей и упоминается как «Иван Москвитин, возный»[1564].