Император Святой Руси

Можно ли вывести из названных выше тенденций концепцию взаимовлияния Московского царства и Речи Посполитой? Политические типы этих двух государств во многом были сходны, а параллели между ними угадывались их жителями. Более того – идеи «московской угрозы» и «рыцарского своеволия» виделись во взаимном отражении и осваивались, как если бы существовал осознанный выбор между монархическим и республиканским политическими типами. Москва сглаживала выпады в адрес тирании, отстаивая преимущества твердого суверенитета, тогда как политическая мысль соседей развивалась в направлении представительной монархии, допускавшей включение Московии в состав Речи Посполитой в качестве субъекта федерации. Аналогичные планы со стороны московских властей виделись главным образом в качестве инкорпорации всей Русской земли (а позднее – Малой и Белой России) с последующим династическим господством Москвы над подвластными Короной и Литвой. Однако планы частичной инкорпорации теплились и в Речи Посполитой в канун Люблинского сейма и позднее дали о себе знать в годы московской Смуты. В то же время республиканские высказывания находили все больше читателей и сторонников в России с начала XVI в., отзываясь в высших придворных кругах – в творчестве Федора Карпова, князя Андрея Курбского, князя Ивана Хворостинина, Сильвестра Медведева. Неоднократно в годы Смуты высшая власть приближала свое правление к польско-литовскому монархическому образцу, не нарушая самодержавной полноты полномочий, но создавая формулы коллективного правления от имени всей земли или собора. Российская эмиграция в Речи Посполитой быстро осваивала языки республиканского устройства и пользовалась всеми его благами, имея доступ к его политическим институтам уже в первом–третьем поколении после выезда из Российского царства. Предрасположенность к неограниченному самодержавию – историографический конструкт, разбивающийся о факты противостояния верховной власти традиционных (удельно-княжеской, княжеской, боярской, оппозиционно-активной церкви) и менее укорененных в местной истории сил (например, городового дворянства, казаков, национальных элит). Вместе с тем без изменений оставался основной круг чтения московских жителей этого времени. Ни печатная продукция, ни живой обмен идеями с Европой не нарушал того образа власти, который воспринимался из библейской книжности, бестиариев, хронографов, посольских дискурсов и географических сочинений. Это не мешало дискурсам общего дела проникать в политические реалии Москвы при посредстве структур, далеких от доктринальной борьбы, – в молчаливом признании европейских республик или в риторике коллективной политики, совместных пиров, соборных решений, в переводах европейских и казацких политических форм на московский русский язык.

Вместо заключения Разоруженное гражданство

Завершая свою «Философию права», Г.‑В.‑Ф. Гегель в нескольких параграфах, и весьма бегло, обращается к идеям, касающимся права на сопротивление, насилие и ношение оружия в государстве. Его диалектический метод, с одной стороны, не позволяет выстраивать прямую преемственность между формами государства и даже говорить о государстве как таковом, об одной внеисторической форме, которая воплощала бы государство как таковое. С другой стороны, у немецкого философа нет сомнений, что государство не может существовать без поддержки своих граждан, которые в духе античного гражданства должны защищать его при необходимости с оружием в руках. Невозможно только представить себе, что в государстве горстка «гусар с обнаженными саблями» позволяет себе решать вопрос о власти. Этот образ гусара с саблей в «Философии права», видимо, раскрывает отношение Гегеля к вооруженному перевороту и войне как таковой. Право на войну заключено, если следовать этому тезису, в природе вещей, и перед государством, как перед отдельной личностью, в любой момент жизни в обличье гусара может вырасти чужая нужда, и этот закон проверен: история применительно к нему просто повторяется[1568].

В этом месте возникает множество новых вопросов, на которые Гегель в «Философии права» не отвечает. Возможно, с его точки зрения, они не нуждаются в философской рефлексии. Действительно, можно ли в рамках концепции Гегеля разобраться, в каких случаях саблю должны оголять все граждане – и гусары, и не гусары, – а в каких в ответ на оголенные сабли нужно оказать сопротивление гусарам?

Энциклопедисты, старшие современники Гегеля, в статье «Гражданская свобода» говорили со ссылкой на Ш.‑Л. Монтескье: