Император Святой Руси

Дон Кихот не борется с властями, он видит зло в самых непредсказуемых ситуациях, как правило среди невооруженных или легковооруженных современников, к несчастью для себя оказавшихся в мире войны – на пути у свихнувшегося на книгах старика. Безумный идальго напоминает в этом русского юродивого, сражающегося с бесами в самой гуще обыденной жизни. Наоборот, как раз сопровождающий его на осле оруженосец Санчо Панса мечтает о власти – он хочет стать губернатором на каком-нибудь еще не завоеванном острове или, на худой конец, поступить вместе со своим господином на службу к императору, как если бы Санчо пошел за еще одной фантазией своего времени – вымыслом высшей власти в заморской империи. Попозже в романе, на обратном пути из Сьерра-Морене, Санчо Панса обсудит со встретившимися ему лиценциатом-священником и цирюльником еще и перспективу Дон Кихота стать странствующим архиепископом (кн. 1, гл. 26, 47). А когда в Сьерра-Морене была разыграна комедия, чтобы выманить оттуда Дон Кихота, то Санчо Панса, поверивший в то, что Доротея действительно принцесса Микомикона из Эфиопии, вообразил своего господина королем микомиконским и императором, а себя – «птице-королем какого-нибудь королевства» (кн. 1, гл. 47), господином над неграми, которых можно было бы вывозить и продавать в Испании, обеспечив себе безбедную старость (кн. 1, гл. 29). И Дон Кихот поддерживает, причем отнюдь не вероломно, своего спутника в этих далеких от исконного рыцарства мечтах – он и сам без всяких на то формальных оснований наделяет себя статусом орденского рыцаря и не прочь стать королем или императором, возвысившись по канонической для рыцарских романов стезе, став странствующим рыцарем и завоевав сердце прекрасной инфанты (кн. 1, гл. 21)[1586].

Вопрос вооруженного сопротивления власти возник, когда европейцы встретились с аборигенами «Индий» за Атлантикой. Как отмечает Джон Мартин, исследуя апокалиптические аллюзии Христофора Колумба и его предшественников, травелоги нередко строились на сопоставлении образа жизни «дикарей» с доктринами Платона, Аристотеля, Цицерона и даже святого Бенедикта:

Рассказы Колумба, Петра Мартира, Веспуччи и других в целом показали, что можно вообразить более справедливое, более мирное общество. Образ рая Колумба сделал утопию возможной[1587].

Зримое отсутствие европейских общественных институтов, иерархий, религий, обычаев могло вызвать разные чувства, но воодушевление путешественников и конкистадоров вызывала всякий раз неразвитость в «Индиях» металлического оружия, боевых приспособлений и научной техники ведения боя. Утопии не были столь смелыми, чтобы идеальное общество изображать вслед за аборигенами настолько неразвитым. Идеальный человек все больше мыслился где-то на грани между американским «добрым дикарем» и античным вооруженным гражданином.

Томас Мор в «Утопии» (1516 г.) изобразил идеальный остров, еще не открытый где-то на пути из Западной Индии к Цейлону, но тем более возможный для читателей в реальности. Утопия существует в рамках платоновско-аристотелианской политической идиомы, хотя многое на острове с ней расходится, отражая апокалиптические образы Нового Мира. И только рабы на общественных работах его лишаются. На острове не бывает войн за короля, вероисповедание или драгоценности и нет смертной казни. Уже совершенно сатирический оттенок появляется в словах о том, что в Утопии золото используется, чтобы клеймить им преступников, надевая им золотые браслеты, кольца в ноздри, на пальцы и на уши и даже короны из золота на голову.

Все граждане Утопии носят оружие. Собеседник Моруса, повествователя «Утопии», Рафаил Гитлодей сравнивает это с примерами крайней зависимости, которые встречались ему в других культурах. Так, у полилеритов в Персии отмечает порядок, согласно которому рабы отправляются на принудительные работы, причем выполняют их как особый класс людей. У них вырезана прядь волос, надрезаны уши, их отличает особая одежда, и у них нет оружия:

Действительно, для совершения разбоя рабы не видят ни в чем никакой подмоги: руки у них безоружны, деньги явятся только доносчиком злодеяния, в случае поимки кара наготове, и нет абсолютно никакой надежды убежать куда бы то ни было[1588].