Император Святой Руси

Как мы пытались показать в этой работе, московская шляхта не присвоила себе права говорить от лица «всей земли» и даже не претендовала на идеологемы «народа», «мира» и «земского дела». Народ оставался общностью церкви и царства, иногда тяготея к царству, но по своей природе относясь к прерогативам высшей церковной власти. Мир стал формой обособления восставшего городского люда от служилых людей, чиновничества и в некоторых случаях – от царя. Наконец, земское дело было задумано как боярская и чиновная сфера деятельности, которая была возможна без личного участия государя, но всякий опыт обезглавленного земского дела воспринимался как временное и неблагополучное состояние. В отсутствие высшего представительства от народа, мира и чиновничества, если не считать Богородицу и всех святых, которые выступали от лица всех «челобитчиков»-христиан, включая высшие власти, перед Богом, республиканские институты целенаправленно подавлялись высшими властями. Российский служилый класс создал на рубеже XVI–XVII вв. ряд корпоративных форм, позволяющих говорить о de facto республиканском сознании. Например – служилый «город», унаследованные из польско-литовской практики дворянские конфедерации-«ополчения», не имевший институциональной определенности «Совет всея земли» или позаимствованный из церковной практики земский «собор». Вплоть до реформ царя Федора Алексеевича и Петра I, повлекших систематическое переустройство служилого класса, из подобных конструкций не развилось ни одной идеологемы, хотя на уровне осмысленных практик как все названные, так и эмиграция в другие шляхетские социумы вполне допускались и применялись.

Да и новые объединительные идеологемы не создавали никакого образа совместного действия. Третий Рим был частным делом высшей светской власти и воплощением ее озабоченности своей династической преемственностью, а позднее – частью ее восточной (турецко-греческой) дипломатии и противоборства со старообрядцами за историческую память. Святая Русь возникла в правление царя Федора Ивановича и его могущественного шурина Бориса Годунова как светская модель высшей духовной власти и как авторский вымысел, созданный князем Андреем Курбским в числе прочих, нередко далеких от современной ему России представлений о воссоздании Великой Руси домонгольской эпохи и имперского федерализма княжеств эпохи монгольского господства. Идеал «Годуновского Ренессанса», предполагавший создание Святой земли в России, увенчался, как казалось, успехом уже при патриархе Филарете Никитиче, но затем надолго погрузился в «глубинные» тексты песен, былин и старообрядческого сопротивления. Наконец, ожидаемая роль крестного целования в установлении политических договорных отношений очевидна в проникновении этого института в коронационные мероприятия. Однако и целование креста между властью и подданными не вызвало ни одного зафиксированного в источниках публичного конкурентного противостояния второй стороны за соблюдение условий договора монархической властью. Впрочем, при частичной опоре на этот институт и на доктрину политического «мира» Ляпуновы и их сторонники свергли в 1610 г. Шуйских, а Пожарский и Минин в 1612 г. сплотили тех, кто продолжал хранить Шуйским верность, и провели единственные в полном смысле выборы высшей власти в истории России.

***

В связи с неразвитостью в России чтения как социальной практики трудно было бы ожидать здесь рождения интеллектуальных конструкций совместного действия, почерпнутых из старинных сказаний или копирующих фиктивные миры литературных экспериментов. Более остро данный тезис звучит применительно к условиям модерного гражданства. Переход к экстенсивному чтению и был в мире книжной печати активным социальным конструированием. Читатель перековывал ржавые мечи на книжные полки, понимая, что его идеалы далеки и от возможностей вооруженной смерти, которая вооружена давно уже не ржавыми мечами и не косой. Уход воина со службы в мир книжности был в равной мере возможен для Мигеля де Сервантеса и князя Андрея Курбского, двух современников, ничего не знавших друг о друге. Оба были воинами и едва не погибли на войне, оба воспринимали литературный труд как альтернативу военной деятельности, и оба бросали современному им военному миру вызов, демонстрируя его уродство и неуместность и показывая тех героев, живших в исторической реальности или вымышленных, которые оказались за гранью его рационального приятия.