Император Святой Руси

Макиавелли считал невозможной «дворянскую республику», полагая, что вооруженным воинам незачем заниматься государственными делами, раз они вооружены. Однако в его построении от баланса вооружения и разоружения зависело, насколько власть способна «взять за чуб Фортуну». Гвиччардини также считал вооруженных людей опасными и вредными для республики, но допускал, что возможна сильная демократия – неустойчивая в исторической перспективе, но весьма твердая, если удалось бы соединить военные добродетели с имперским охватом войны за свободу, как было в эпоху поздней республики и принципата в Риме, или приблизить аристократию к демократии и достичь подобия «смешанного правления». Согласно этим построениям, возможно дискуссионным между собой, воинам проще добиваться своих целей не разумным стремлением к благу, которое со времен Аристотеля считалось достижимым на основе мирного домохозяйства и соотнесения образов блага каждого такого домохозяйства между собой на политической агоре, – а именно и прежде всего вооруженной рукой. Вооруженная демократия в духе Макиавелли и разоруженный город (città disarmata) со смешанным правлением по Гвиччардини, таким образом, отражают не необходимый исход борьбы «всех против всех», как позднее будет настаивать Т. Гоббс в «Левиафане», а в своем роде «искусство возможного», как еще позднее выразится о политике Отто фон Бисмарк.

Настороженности итальянских писателей в отношении военной республики, мог бы заметить современник и свидетель успехов в военном искусстве начала XVI в., не соответствовали реалии нового республиканизма во Флоренции, Речи Посполитой, Турции и в какой-то мере – в России, где аналогом привилегированных gentiluomini были помещики («воинники», то есть шляхта), претендующие на особый статус, хотя совершенно не мыслящие себя как единый политический класс, несмотря на то что в историографии предпринималось немало попыток присвоить им подобное самосознание. Мы видели, что вооруженные служилые землевладельцы из Московии на службе у государей Европы вполне находили «свое» место в военном классе, а в самой России выражали сословные права и считали себя привилегированным классом, отличным от остального населения, но не мыслящим свое состояние вне доктрины монархического суверенитета.

Это было бы решением в пользу монархии внутри классической полисной триады, если бы в Москве знали про существование аристократического и демократического правления. Судя по ряду примеров, когда на кону был выбор власти, и знали, и умели выбирать. Я. С. Лурье показал, что дуэль между Москвой и Великим Новгородом в летописном деле XIV–XVI вв. была отзвуком более глубоких разногласий между московским политическим типом и новгородским, как бы эти типы мы ни назвали[1582]. Книжник, ищущий в статье 1471–1472 гг. знамения грядущего падения Господина Великого Новгорода, убежден в неминуемом торжестве монархии Ивана III, как и московский летописец, расширивший рассказ о нашествии хана Тохтамыша в 1382 г. В одном случае Москве противостоят мастеровые и купцы во главе с «изменниками». В другом – сами москвичи во главе с чужим князем, лишенные поддержки высших местных властей, с оружием в руках противостоят законной татарской власти и, демонстрируя низкий моральный и боевой дух, поддаются на простенькую провокацию[1583].

В XV–XVII вв. выбор между политическими типами в Российском государстве происходил неоднократно, но и монархическая модель не была устойчива. Ее высшее воплощение, суверенитет и ее выражение в титуле суверена оказались в противоречивых отношениях изнутри. Великокняжеский титул служил гарантией суверенитета на всем протяжении правления московских царей и позднее – императоров, поскольку переводился в недосягаемую для иностранных высших властей категорию, не имеющую в мире аналогов. В то же время царские и имперские притязания высших властей не вызывали понимания даже в самой России: оснований для царского титула в российских древностях не было; связать царские амбиции со всеобщей историей империй не удавалось и не было нужды; очертить различие между царским, цесарским и императорским титулами удавалось лишь окказионально, в зависимости от обстоятельств и от направлений посольских коммуникаций. Как можно понять из сочинений Федора Карпова, Ивана Пересветова, князя Андрея Курбского, князя Ивана Хворостинина, Андрея Лызлова и Андрея Матвеева, а значит, практически всех известных ныне российских авторов-шляхтичей, признание высшей власти со стороны шляхты отнюдь не предполагало мандата на вседозволенность. Среди названных были как умеренные, так и радикальные критики высшей власти, которые могли и сыронизировать над ее непомерными амбициями, и осуществить фронду, и проигнорировать действующую систему привилегий, и остро отозваться об отдельных полномочиях и решениях властей. С точки зрения российской аристократии, монархия в России была плодом объединения разнообразных властей, а не единством под рукой богоизбранного царя.