Империя пера Екатерины II: литература как политика

Крымское ханство, переименованное с претензией на translatio imperii в Херсонис Таврический, придавало всей России черты обновленной, вселенской империи (renovatio imperii). Таврида воспринималась теперь, даже без завоевания Константинополя, «не только как дорога в Византию, но и сама Греция-Византия»[280]. Такая конструкция – центр всего «греческого проекта» – не являлась «манипуляцией» или «дымовой завесой», провокационным шагом, отвлекающим от больших экспансионистских планов[281]. Русская императрица во многом следовала европейским стратегиям, в частности – почитаемой ею Елизаветы I Английской: во время правления английской королевы противостояние «папизму» и разрыв с католической церковью совмещались с обнаружением религиозных связей с «чистым» греческим христианством. Елизавета не раз сравнивалась современниками с первым христианским императором Константином[282].

Просветительские утопии и имперские химеры

Однако первоначальные параметры этого проекта, в особенности в нереализованной части, касающейся Греции, были впервые очерчены не Екатериной, а Вольтером. Переписка императрицы и Вольтера конца 1760-х – начала 1770-х годов, во время русско-турецкой войны, во многом послужила основой для выработки «греческого проекта»[283].

Концепция Вольтера по большей части была отражением просветительских утопических проектов идеального государства. Моделью такого государства виделась Вольтеру освобожденная от турецкого владычества Греция, страна философии, наук и искусств. Это была не реальная Греция и отнюдь не Византия, а утопическая Эллада, секулярное государство, без деспотизма и церковных оков. Поддерживая и воспевая Екатерину, сражающуюся с варварским тираном Востока, султаном Мустафой, Вольтер был бесконечно далек от привнесения религиозного компонента в свою концепцию. Так, он не воспринимал идей нового крестового похода христиан против мусульман, ставшего актуальным в русской оде того времени. В письме к Екатерине от 27 мая 1769 года Вольтер с иронией отзывался о «смешном фанатизме» прежних крестовых походов, к которым было бы неуместно апеллировать сегодня[284]. Вольтер смеялся и над неожиданным союзом римского папы и муфтия, поддержанным французским королем Людовиком XV[285].

В «Пиндарической оде на нынешнюю войну в Греции» («Ode Pindarique. A propos de la guerre présente en Grèce», 1770) он прокламировал – от лица Афины Паллады – довольно смелые мысли о том, что Екатерина, попирая ногами тюрбан, смеется со своего трона и над Библией, и над Кораном[286]. Вряд ли эти либертинские описания пришлись по душе императрице, часто напоминавшей Вольтеру, что она является не только русской императрицей, но, по статусу, еще и главой русской церкви.

Вольтер, безусловно, был далек и от поднятия на щит всякого имперского компонента, столь важного для последующих обоснований «греческого проекта». Для мыслителя освобождение бывших греческих земель от тирании Оттоманской Порты должно было сопровождаться освобождением от интеллектуальной и религиозной зависимости, привнесенной схоластической и схизматичной Византией. Оба предшествующих периода – и византийский, и турецкий – привели, по мысли философа, к деградации Греции, которую теперь необходимо «реставрировать». Эта концепция реставрации древней Эллады, внерелигиозного, секулярного государства, затмевала для Вольтера все очевидные экспансионистские, имперские устремления его корреспондентки. В сражениях русских с турками фернейский философ старался видеть только то, что отвечало его устремлениям – то есть продвижению идей Просвещения: просвещенная государыня, воспитанная на его сочинениях, его идеальный государь на троне, несет свет цивилизации, терпимости и искусств на захваченную варварами территорию, бывшую когда-то источником всей европейской культуры.

Екатерина с удовольствием принимала такую интерпретацию своей войны с Турецкой империей, используя вдохновенную сказку о реконструкции Эллады для идеологического обоснования успешной экспансии. Однако уже первое и пока еще неокончательное вторжение войск в Крым вызвало у Вольтера некоторые подозрения, что закрепление на Черном море является основной и конечной целью всего предприятия. Характерно, как Вольтер интерпретировал эту первую аннексию Крыма в 1771 году, когда русские войска под командованием князя В. М. Долгорукова заняли полуостров и крымский хан Селим III Гирей бежал в Турцию. Вольтер выражает опасение, что с покорением Крыма Екатерина остановится в продвижении их культурно-утопического проекта и забудет о возрождении Греции: «По крайней мере, весьма утешительно владеть Тавридой, где Ифигения была так долго монахиней и куда ея брат Орест приехал, чтобы украсть статую вместо того, чтобы позволить себя обратить.