Империя пера Екатерины II: литература как политика

Подробное описание «восточной системы» Потемкина дал его племянник А. Н. Самойлов, служивший при Потемкине и принимавший участие в южных военных кампаниях уже с 1783 года – с присоединения Крыма. Его воспоминания, основанные на беседах со Светлейшим, очерчивают не только детали стратегических, военных планов, но и их политико-идеологическую и религиозно-культурную парадигму: «Он (Потемкин. – В. П.) не мог безболезненно взирать, что варвары сии (турки. – В. П.), поработя новый Рим, древнюю Грецию, Ахаию, Ионию, всю Малую Азию, Египет и разширя господство свое на Африканских берегах Средиземнаго моря, повергнув греков и других христиан в поносное рабство, вменили в достоинство величия своего искоренение просвещения и причиненныя ими разрушения. Он знал, что разделение Христианской церкви, ослабление в военной системе и принятая в то время политика Махиавелева были причинами допущения турок к сему владычеству. Постигая совершенно образ мыслей великой монархини, проницая высокия понятия ея о истинном величии, употребил он случай и время обдумать план так названной восточной системы»[296].

При всей обширности геополитических планов Потемкина, осуществленных или только задумывавшихся, в «греческом проекте» была большая струя ретроспективной утопичности – попытка реконструкции прошлого, древности. Самойлов вспоминает об интересе Потемкина к древним походам русских князей в Царьград (что будет важно во время подготовки оперы Екатерины «Начальное управление Олега»)[297]. Существенно было и переименование городов покоренной Тавриды – названия старых городов и вновь построенных эллинизировались. Самойлов пишет: «Чтоб отрясть и истребить воспоминание о варварах, обладавших древним заведением просвещенных народов, в покоренном полуострове возобновлены древния именования: Крым наречен Тавридою; близ развалин, где существовал древний Херсон, из самых тут груд камней, при Ахтиярской гавани, возник Севастополь… Ахт Мечеть назван Симферополь, Кефа Феодосией, Козлов Евпаторией, Еникаль Пентикапеум, Тамань Фанагорией и проч.»[298]

Крым, переименованный в Херсонис Таврический, представал как реставрация чего-то никогда не существовавшего, утопического, прошлого. В этом «возрожденном» государстве история пересоздавалась по лекалам просвещенного грекофильства. Как писал Самойлов: «Словом, новый свет просиял в древнем Понтийском царстве под руководством завоевателя Тавриды»[299]. Покорение Крыма, по мысли Самойлова, важно для Потемкина не только как необходимая предпосылка к будущему освобождению всех греков, но и как возвращение к религиозным истокам самой России: «[Потемкин] искал в душе своей того Херсона, пред коим Св. Владимир приемлет просвещение России верою Христовою…»[300] Херсонис Таврический оказывался чуть ли не главным святым местом для всей России.

Поэтическая легитимация «греческого проекта»

Почти одновременно с меморандумом Потемкина, 22 сентября 1782 года, Екатерина утверждает новый российский орден – Святого Владимира. В этот день праздновалось двадцатилетие коронации самой Екатерины, а незадолго до того – 7 августа – был торжественно открыт памятник Петру I, знаменитый Медный всадник Э. М. Фальконе. Тем не менее, празднуя оба эти события, Екатерина обращается для названия ордена не к Петру, а к киевскому князю Владимиру, победителю византийского войска в Корсуне (Херсонесе), женившемуся на Анне Византийской (дочери византийского императора Романа II и сестре правящего императора Василия II) и осуществившему крещение Руси.

Екатерина подробно излагает известные ей из источников сведения о жизни Владимира в своем труде «Записки касательно российской истории» (печатались с 1783 года в «Собеседнике любителей российского слова»), основанном не только на истории Татищева, но и на чтении самих летописей. В 1787 году «Записки» Екатерины вышли отдельным изданием. Пересказывая подробности крещения, приводя детали похода на Корсунь[301], Екатерина в целом дает положительную оценку Владимиру, который, по ее заключению, «был муж мудрый, смысленный, милосердый и правосуден. Двор его был великолепный. Он строил города и народные здания многие, и населил грады и пустыни, привлекая в Россию ученых людей, науки, художества и храбрых богатырей отовсюды, заслуги награждал щедро» (VIII, 75). В таком контексте Владимир оказывался почти единомышленником императрицы, так сказать, вполне благородным предком не по прямому родословному древу, но по конструируемой императрицей «идеологической» линии. Адаптация античных мифов, актуальная для первых двух декад правления Екатерины, сменяется обращением к разрабатываемым и все более востребованным «национальным мифам», и здесь фигура князя Владимира внезапно делается чрезвычайно важной.