Империя пера Екатерины II: литература как политика

Этот «волшебный фонарь» тщательно готовился – он должен был свидетельствовать о неизменном геополитическом триумфе русской власти, побеждавшей как в прошлом, так и в настоящем. Не случайно сама постановка была первоначально приурочена к празднованию заключения мира со Швецией после окончания войны 1788–1790 годов. Через несколько дней после заключения мирного договора со Швецией (Верельский мирный договор 3 августа 1790 года) Екатерина сообщала Потемкину 9 августа 1790 года: «Теперь Олега заготовят к праздникам северного замирения, в котором мы приобрели пресечение военных действий и, следовательно, сберегли людей и денег»[318]. Однако подготовка оперы началась уже летом 1789 года, то есть еще за год до этого «северного замирения». А. В. Храповицкий записал 23 июля 1789 года: «Изъяснение об Олеге, и чтоб постараться поставить на сцену»[319]. Уже на следующий день были начаты приготовления: «По записке, Соймоновым и мною об Олеге поднесенной, приказано взять платье из гардероба прежних Императриц, деньги из Кабинета и пьесу изготовить к концу будущаго года»[320].

Действие пьесы начиналось на севере, с похода Олега из новгородских земель в Киев. В первом действии представлен был далекий от исторической достоверности, но сценически эффектный эпизод «основания» Олегом Москвы. Он запомнился многим современникам: «Сцена открывается торжественною закладкою этого города (Москвы. – В. П.). Игорь кладет первый камень, в присутствии Олега, жрецов, бояр и народа. Орел появляется в поднебесьи, и жрецы пророчествуют, что новый город будет столицею великой империи. Жители, намеревающиеся поселиться в городе, празднуют его основание»[321].

Как видно, потребность в национальной мифологии была настолько сильна, что уже позднее, когда спектакль ставился на московской сцене, москвичи восторженно аплодировали этому придуманному Екатериной эпизоду. П. Арапов вспоминал: «Старожилы, видевшие представление Олега в 1795 году, рассказывали, что в 1-м действии этой пиэсы публика пришла в восторг в сцене закладки города Москвы, и когда пролетел орел, раздался гром рукоплесканий»[322].

Действие этой оперы, написанной в «подражание Шакеспиру», «без сохранения театральных обыкновенных правил», заканчивалось на юге. Прибыв в Киев и устроив свадьбу своего воспитанника Игоря, Олег отправляется в поход «на греков». Последние два действия пятиактной пьесы проходят уже в Константинополе, где Олег с почетом принимается византийским императором Леоном (Лев VI Философ) и его женой Зоей. В четвертом действии пьесы заключается мирный договор с греками, а в пятом – для Олега устраиваются представления, сначала игры на ипподроме, а затем – разыгрываются фрагменты из трагедии Еврипида «Алкеста». Шарль Массон снабдил свои впечатления от зрелища проницательным политическим комментарием: «Император Лев, вынужденный заключить перемирие, принимает этого героя-варвара с величайшим великолепием. Он сидит за пиршественным столом, а молодые греки, девушки и юноши, поют ему хором хвалебные песни и исполняют перед ним древние греческие танцы. Последняя декорация представляет ипподром, где Олегу показывают зрелища из Олимпийских игр: второй театр высится в глубине сцены, и на нем перед двором разыгрываются эпизоды из Еврипида по-гречески. Наконец Олег прощается с императором и прибивает свой щит на колонне, дабы засвидетельствовать свой поход в Константинополь и пригласить своих преемников когда-нибудь сюда вернуться. Эта пьеса, безусловно, в русском духе и в особенности в духе Екатерины. В ней отразились ее заветные проекты и намерение поработить, наконец, Турцию, в то же время празднуя с ней мир»[323].

Массон справедливо заключил, что эта пьеса была «в русском духе» того времени и в первую очередь – «в духе Екатерины». В 1790 году праздновался мир со Швецией – не с Турцией, но Турция и Константинополь имелись в виду. Возможно, Массон присутствовал на более поздних представлениях – опера с успехом шла и все последующие годы, почти до конца 1795-го.

Константинополь, игры на ипподроме, трагедия Еврипида – все это должно было указывать на восточный вектор политики, на те, по выражению Массона, «заветные проекты», которые вдохновляли Екатерину уже с конца 1770-х годов. Опера идеологически и даже в своих «художественных» решениях была действительно апогеем совместных – Екатерины и Потемкина – «греческих» устремлений. Работа над пьесой, как и обработка ее для оперного представления, велась при самом активном участии Потемкина, читавшего и поправлявшего текст, дававшего советы императрице, а затем игравшего самую серьезную роль в определении музыкальной части оперы.