Инквизиция Cредневековья [Литрес]

«Достоверным и совершенно неоспоримым фактом является то, что Жиль де Рэ <…> был осужден епископским судом в Нанте в 1440 году за ересь, призывы демонов, занятия черной магией и содомию. Вместе с этим герцогский суд обвинил его в вероломстве по отношению к своему сюзерену, а также в похищении и зверских убийствах детей»[153].

Возникает вопрос, что это за вероломство по отношению к своему сюзерену?

Историк О.И. Тогоева отвечает на этот вопрос так:

«Непосредственным поводом для возбуждения дела против Жиля де Рэ стало вовсе не колдовство и не систематические похищения детей. 15 мая 1440 года Жиль совершил вооруженное нападение на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт – владение, до недавних пор принадлежавшее ему самому, но проданное им Жоффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского. Сам Жиль объяснял впоследствии это нападение тем, что не получил причитавшихся ему от продажи денег. Жан V[154] решил наказать своего барона, наложив на него штраф в 50 тысяч золотых экю, который тот, видимо, и не думал платить, укрывшись в замке Тиффож, находившемся в королевской юрисдикции»[155].

Как видим, дело это было не столько политическое, как в случае с Жанной д’Арк, а банально имущественно-финансовое.

Историк Жак Хеерс так и пишет:

«Жиль де Рэ стал жертвой несправедливого процесса, инициированного его противниками, которые его подавили ради того, чтобы овладеть его имуществом»[156].

День 25 октября стал последним днем процесса. Все высшие церковные чины собрались под председательством Жана де Малетруа в присутствии всех судей и остальных членов трибунала. В зале яблоку негде было упасть, охрана, как и прежде находящаяся под началом капитана Жана Лаббе, была усилена.

25 октября было объявлено о постановлении епископа Нантского «об исторжении Жиля де Рэ из лона Церкви Христовой» за его тяжкие прегрешения против Церкви и Веры. В этот же день Пьер де л’Опиталь, генеральный судья Бретани, подписал приговор обвиняемому.

Маршал Франции был приговорен к сожжению живым на костре. Вместе с ним должны были погибнуть и непосредственные участники его преступных оргий – Анрие Гриар и Этьен Корийо.

Но потом Жилю де Рэ вновь было предложено примирение с церковью. Это позволяло избежать гибели на костре, поскольку покаявшегося еретика нельзя было сжигать живым. Примирившихся с церковью душили «гароттой» (петлей с палкой), что было все-таки быстрее и гуманнее смерти в огне.

Естественно, несчастный на это согласился. Он упал на колени и, прижав сложенные вместе руки к груди, со слезами отчаяния на глазах стал умолять вернуть его в лоно церкви. Епископ и инквизитор удовлетворили его просьбу.

С точки зрения современного человека, все это выглядит каким-то бредом, но тогда все это имело смысл, и все тонкости средневекового законодательства соблюдались точно так же, как и в ходе процесса над Жанной д’Арк. А кончилось все тем, что осужденного препроводили в тюремную камеру. Капитан Лаббе со своими солдатами сопровождал его, получив приказ защищать Жиля де Рэ от толпы. Но люди повели себя удивительно: все были охвачены совершенно необъяснимым благоговением к преступнику, идущему на смерть. Слов проклятий не было слышно, и даже стража невольно старалась идти с осужденным в ногу.

К сожалению, маршалу от этого не было легче: он ни на кого не смотрел, ничего вокруг не замечал.

В ночь на 26 октября 1440 года шли напряженные переговоры между родными Жиля де Рэ и его судьями: обсуждался вопрос о судьбе тела маршала. В конце концов стороны сошлись на том, что сожжение тела будет формальным, а тело маршала будет передано родственникам для захоронения.

Рано утром 26 октября Жиль де Рэ исповедовался и отправился на казнь.

* * *

Разные авторы описывают казнь Жиля де Рэ по-разному, но наиболее красочно сделать это удалось французскому историку Жоржу Бордонову в книге «Реквием по Жилю де Рэ»:

«В девять часов утра раздался перезвон всех колоколов: от главного колокола собора, исполняющего похоронный звон, до прерывисто перезванивающихся между собой колоколов квартальных церквей, монашеских и частных часовен. На небе не было ни единого облака, оно казалось подобным голубому шелковому лоскуту с солнечным карбункулом в середине. В окнах мелькали лица горожан. Люди появлялись у своих дверей и около витрин лавчонок. Дети были одеты в праздничные многоцветные одежды, они держались за руки своих родителей, морщившихся от прохладного утреннего воздуха. Весь город до самых окраин превратился в огромный муравейник. Прохожие окликали друг друга, сновали вдоль улиц, собирались в плотные группы. Всадники спешивались. Хозяйки второпях закалывали волосы, поддерживая свои высокие прически, закрепляя на них бархатные чепчики. Собаки весело лаяли. Любопытные чайки пролетали низко над крышами и снова возвращались посмотреть на необычное оживление. Погода была настолько праздничная, что хотелось смеяться и петь, если бы гулкий звон колоколов не напоминал о важности происходящего <…>