Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом. Политика. Дипломатия. Военное строительство. 1941—1945

Причина признания батальона со стороны И.Б. Тито является дискуссионным вопросом. Некоторые историки считают такое решение проявлением не только политического прагматизма Тито, с чем можно согласиться, но и его «антисербских настроений»[1337]. Видимо, подразумевается, что югославская воинская часть в СССР, набранная в основном из хорватов и словенцев, могла стать противовесом четникам Д. Михайловича (в основном сербам по национальности). Однако для такого вывода нет оснований, так как вплоть до приезда в СССР военной миссии НКОЮ в апреле 1944 г. титовское руководство имело слабое представление о личном составе 1-го югославского батальона. По воспоминаниям известного югославского политического деятеля М. Джи-ласа, в НКОЮ и НОАЮ «не могли представить себе, откуда в Советском Союзе могло взяться такое большое число югославов»[1338]. На наш взгляд, признав сформированную в СССР югославскую воинскую часть, Тито прежде всего просто согласился с решением, уже принятым руководством СССР. Возможно, у него имелся расчет на реальную военную помощь этого формирования (по крайней мере, до того, как он узнал о характеристиках его личного состава) – хорошо обученного и экипированного советскими властями. Тито и его соратники осознавали слабость НОАЮ (об этом, в частности, открыто говорил Джилас в Москве в апреле 1944 г.[1339]).

Тем не менее в статусе югославского батальона имелись противоречия. С одной стороны, командование батальона уже в декабре 1943 г. признало И.Б. Тито как Верховного главнокомандующего, а сам батальон – как «отдельную часть Югославской народно-освободительной армии, действующей на советско-германском фронте»[1340]. Такое признание нашло отражение и в присяге, которую батальон принял 12 марта 1944 г.[1341] Кроме того, М. Месич и Д. Георгиевич высказывали поддержку программе НКОЮ в части создания «новой, демократической и федеративной Югославии»[1342].

С другой стороны, командование батальона позиционировало себя как некую самостоятельную, отдельную от НОАЮ единицу. На разного рода публичных мероприятиях в первой половине 1944 г. руководство и офицеры батальона именовали И.Б. Тито «дорогим другом» (но не своим «командующим») и обещали «показать, что являются достойными товарищами (курсив наш. – Авт.) славных бойцов Народно-освободительной армии» (но не ее бойцами). В советских документах и публикациях также отдельно упоминались «НОАЮ и югославские военные формирования в СССР», а военнослужащие югославского батальона именовались «братьями» бойцов Народно-освободительной армии Югославии[1343]. Таким образом, положение созданной в СССР югославской воинской части было несколько обособлено от вооруженных сил Тито, что должно было позволить этому формированию сыграть роль военно-политического инструмента в руках советского руководства.

В те дни, когда было начато формирование 1-го югославского батальона, эмигрантское правительство Югославии попыталось наладить отношения с Советским Союзом. Очевидно, не в последнюю очередь это было реакцией на развернутое руководством СССР сотрудничество с НКОЮ. В декабре 1943 г. правительство обратилось к советскому руководству с запоздавшим предложением о военном союзе[1344] и заключении договора по образцу советско-чехословацкого договора 1943 г. Это предложение было правительством СССР отвергнуто. Официально признав НКОЮ, советское руководство, соответственно, заняло отрицательную позицию по отношению к югославскому эмигрантскому правительству[1345]. К тому же решение о создании в СССР югославской воинской части нанесло по эмигрантскому правительству ощутимый дипломатический удар[1346], так как было проигнорировано его отрицательное отношение к этому начинанию. В итоге взаимоотношения между Советским Союзом и эмигрантским правительством Югославии были заморожены, что сохранило правовой вакуум в сфере создания югославских воинских формирований в СССР[1347].

Попутно в негативную сторону изменилась и оценка в СССР четников как вооруженных сил эмигрантского правительства. Такая тенденция прослеживалась уже с середины 1942 г.[1348], а в заявлении о признании НКОЮ, обнародованном в декабре 1943 г., советское руководство открыто выразило свое отрицательное отношение к Д. Михайловичу[1349]. По указанию ВСАК, в обращении митинга славян-воинов, проведенного в феврале 1944 г., была признана желательной «критика в острой… форме» югославского эмигрантского правительства и Михайловича[1350].