Институты и путь к современной экономике

Результатом была не война всех против всех, как уверял Гоббс. Скорее, слабость крупномасштабных социальных структур, основанных на родстве, и индивидуализм давали возможность и мотивировали простолюдинов самоорганизовываться, чтобы извлекать выгоды из кооперации (хотя эта кооперация иногда происходила за чужой счет). Это позволяло им получать экономическую и политическую власть наравне с феодальными правителями и королями. Политическое развитие было отмечено республиканским движением и усилением корпоративизма государственных образований [Greif, 2004b]. При этом европейцы опирались на убеждения и нормы, унаследованные из традиций романо-германского права, которые делали фокальной точкой эксплицитно рукотворные (а не божественные) законы, самоуправление и процессы формального принятия решений (и даже европейское церковное право является рукотворным). Они также опирались на идею корпораций, которая в конечном счете восходит к временам Рима [Kuhn, 1912].

Феодальный взгляд, согласно которому политическая власть была контрактной и не территориальной, также упростил создание самоуправляющихся корпораций с карательными полномочиями в пределах существующих политических единиц. Даже создание Ганзейского союза не рассматривалось как бунт феодальными правителями, на территории которых располагались города, входившие в этот союз.

Культурные убеждения и нормы, связанные с индивидуализмом, корпоративностью и подразумеваемой легитимностью рукотворного закона, при котором те, кем он управляет, имеют влиятельный голос, заняли центральное место в организации европейского общества. Индивидуализм и корпоративизм были отличительными чертами институтов, поддерживавших торговую экспансию и политические изменения в период зрелого Средневековья.

Рубеус де Кампо, упомянутый в главе I, жил в эпоху впечатляющего экономического роста, вызванного определенной организацией общества. В течение долгого времени такая организация поддерживала безличные рынки и эффективные государственные образования, тем самым укрепляя экономическое процветание.

Однако последствия эффективности отдельных институтов в плане эффективности зависели от их особенностей и более широкого контекста. Соответствующие институты были эффективны, когда те, кто обладал принудительной властью, заботились о своей экономической репутации, и когда их удерживали от злоупотребления этой властью другие люди, наделенные экономической и принудительной властью. Институты были социально благотворными, когда существовало внутрикорпоративное единство экономических интересов, а распределение внутрикорпоративных ресурсов было таково, что принуждение могло использоваться только для дисциплины членов, чьи действия подрывали кооперацию и экономические выгоды. Наконец, институты были эффективны, когда межкорпоративные взаимодействия ограничивались экономической, а не военной конкуренцией, и когда экономические ресурсы не могли использоваться для сдерживания конкуренции.

Если эти условия не выполнялись, соответствующие институты не были социально благотворными. Например, генуэзцам дорого обошлась неспособность создать эффективную, социально благотворную монополию на принудительную власть в Генуе. Когда экономическая и военная мощь немецкого Ганзейского союза в достаточной степени возросла, она стала использоваться для сдерживания конкуренции.

Сравнение Англии с Италией показывает, как работает еще одна существенная сила. В Англии монархия была в достаточной степени эффективна, чтобы предположить: межкорпоративная конкуренция гильдий и коммун, например, не могла вестись с использованием принуждения; там была индуцирована межкорпоративная экономическая конкуренция. В то же время английский король обладал ограниченными административными и принудительными полномочиями по отношению, например, к городам, присоединившимся к Хартии. Права собственности были в относительной мере гарантированы.

В Италии все складывалось не так. Как только доходы от международной экспансии начали падать, в отсутствие централизованной власти последовала борьба за нее между коммунами и внутри них. (Подробнее с соответствущим справочно-библиографическим аппаратом и обсуждением других случаев можно познакомиться в: [Greif, 2004b].)

Говоря обобщенно, хотя институты в эпоху зрелого Средневековья были самоподдерживающимися и увеличивающими эффективность, по своей сути они являлись самоподрывающимися. Центральную роль в них играла репутация, но эффективность репутационных механизмов зависела от ренты (которая была больше той, что была возможна при совершенной конкуренции). Рост торговли, ставший возможным благодаря институтам зрелого Средневековья, в конечном счете подорвал доходы, делавшие институциональные основы этих рынков самоподдерживающимися. Аналогичным образом время, коммерциализация и специализация разрушили однородность интересов внутри купеческих сообществ и изменили распределение принудительных и экономических ресурсов. Экономический процесс в целом оказался самоподрывающимся.