Институты и путь к современной экономике

Для понимания торговой экспансии в эпоху зрелого Средневековья (где, когда, почему и среди кого происходил рост торговли) требуется рассмотреть микроуровневые институты, которые руководили поведением и мотивировали его в отдельных экономических и политических транзакциях. В случае успеха эти институты увеличивали выгоду и сокращали издержки соблюдения прав собственности, мобилизуя ресурсы для коммерчески благотворной политики, используя государственное образование и его организации для укрепления благосостояния и соблюдая контрактные обязательства при личном и обезличенном обмене.

Независимо от того, действительно ли эти институты укрепляли, мотивировали или направляли экономический обмен, предполагали ли они политическое поведение или принудительные действия (законные или нет) и помогали ли росту благосостояния, они основаны на одном и том же принципе. Межтранзакционные связи создавали вознаграждение (экономическое, политическое, социальное или нормативное) за определенное поведение и штрафные санкции для тех, кто ему не следовал. Особенности этих межтранзакционных связей, соответствующие институты, итоговая степень развития рынков и эффективности государственных образований отражала экономические и политические интересы, а также социальные и культурные факторы, обеспечивавшие начальные институциональные элементы. Эти факторы обеспечили создание сети для передачи информации, формальных и неформальных организаций с различными возможностями и интересами, а также формирование системы норм и убеждений, касающихся ожидаемого поведения. Когда итоговые институты были самоподдерживающимися и усиливающимися, они включали в себя эти социальные и культурные особенности и способствовали их сохранению.

Эффективность итоговых институтов зависит от их особенностей и более широкого контекста. В Европе эта эффективность усиливалась благодаря внешним военным угрозам и экономической конкуренции между государствами и корпорациями, с одной стороны, и институтами, которые создали относительную внутреннюю однородность интересов внутри корпораций, – с другой. Эта эффективность была усилена способностью экономических агентов создавать связь экономических и принудительных транзакций (законные или незаконные). Экономические репутации наряду со способностью навязывать карательные наказания повышали институциональную эффективность.

Однако принудительная сила становилась экономически продуктивной там и тогда, где и когда контекст и институциональные особенности мешали тем, кто контролировал средства принуждения, использовать их для личной выгоды. Слабость централизованного государства в Европе и слабость крупных социальных структур, основанных на родстве, а также широкое распределение военного потенциала среди экономических агентов способствовали такому положению. Процесс институционального и государственного развития шел снизу. Политические деятели и судьи обладали ограниченной способностью структурировать рынок и государственное устройство ради своей эксклюзивной выгоды. Чтобы обогатиться, им приходилось вкладываться в благосостояние в целом[387]. Когда институт мотивировал эти суды, коммуны, кланы и индивидов, наделенных принудительной властью, использовать ее так, чтобы это было экономически продуктивно, рынки расширялись, и проводилась политика, способствовавшая росту благосостояния.

Процесс институционального развития в Европе проходил в контексте и в процессе, который отличался от того, что было пережито в менее развитых странах, начиная со Второй мировой войны и в конце эпохи колониализма. В современных развивающихся странах преобладают социальные структуры, основанные на родстве, и процесс развития был нацелен прежде всего на построение эффективного государства. Эта попытка предпринималась в контексте мироустройства, где внешние угрозы были относительно приглушены, и глобальной экономики, в которой те, кто контролировал государство, могли привлекать капитал на мировых рынках капитала и торговать полезными ископаемыми и другими местными продуктами, не опираясь на местных экономических агентов.

Если усилия по построению государств оказывались действенными, политики, которых никак не ограничивали местные экономические агенты или внешняя угроза и конкуренция, использовали свою власть для построения институтов и проведения политики, служивших их частной выгоде, экономической и политической [Easterly, 2001; Истерли, 2006]. Когда эти усилия потерпели неудачу, политики либо оказались неспособны проводить курс, увеличивающий благосостояние, или учреждать соответствующие институты, либо сочли такую политику невыгодной для себя.