Исламский Иисус. Как Царь Иудейский стал у мусульман пророком

Трансцендентный авраамический архетип – так Циннер, сознательно вводящий в историю религий платоновскую философскую категорию, объясняет доктринальную связь между иудео-христианством и исламом. Следовательно, связь эту нельзя возводить к тому, что пророк Мухаммад, мол, был знаком с предыдущими религиозными традициями. Скорее, ее следует объяснить тем, что в нем возродился авраамический архетип: благодаря интуиции, если предпочитать светские объяснения, или благодаря откровению, если вы открыты для объяснений религиозных.

Какой бы «прыжок веры» не предпринимать здесь – ссылаться ли на утерянные исторические сведения, на архетипы платонизма, на метафизику религии – важно отметить, что ислам стоит, по его собственному заявлению, «на прямом пути», восходящем к Аврааму: пути чистого, простого, строгого единобожия. Христианский ученый Мартиньяно Пеллегрино Ронкалья изящно выразил эту мысль в своей статье 1971 года, в которой пишет о «кристаллизации арабизированной формы иудео-христианства в исламе». Далее он поясняет:

Прежние христианские апологеты и ересиологи, считавшие ислам христианской ересью, были не так уж далеки от истины; они, быть может, выражались чересчур упрощенно, но верно схватывали суть плохо понятого ими религиозного феномена. С точки зрения евионитов, диалектическое развитие, идущее от Адама, Авраама и Моисея к Иисусу, нашло свою историческую и богословскую кульминацию в Мухаммаде[281].

Очертания этой авраамической генеалогии, добавляет Ронкалья, могут помочь современным христианам понять, что ислам не так уж чужд их собственной традиции – что, в сущности, отражает его более раннее утверждение:

Некоторые на Западе считают, что ислам в его культурном выражении представляет собой низшую в сравнении с христианством религиозную фазу; однако эта мысль оправдана лишь для нашего западного христианства, переосмысленного и «переработанного» греко-римской культурой. Если же мы вернем христианство в изначально свойственное ему историческое и культурное обрамление, то есть в обрамление иудео-христианское, если отложим платонизацию христологии, чтобы вернуться к тем формам Матери-Церкви, которые имела она в Иерусалиме под водительством святого Иакова, «брата Господня», если вернемся в семитский контекст, – ислам, даже на Западе, предстанет перед нами в более благоприятном свете[282].

Такое переосмысление ислама, бесспорно, необходимо современному Западу, где восприятие этой великой религии, к несчастью, омрачено злодеяниями ее нынешних ревнителей. Однако переосмысление места ислама в авраамическом «родословии» несомненно необходимо и самим мусульманам. Ведь немало современных мусульман видят мир в черно-белых тонах: «мы» против «них», последователи истины против последователей лжи, причем в последнюю категорию включаются все, кто вне ислама (или даже – вне какой-либо исламской секты).

Однако такой провинциализм очень далек от плюрализма, который мы встречаем в Коране. Например, после заявления, что «пусть обладатели Евангелия судят по тому, что Бог им ниспослал», Коран прямо отмечает, что существование на земле различных религиозных традиций – не отклонение, напротив, именно в этом и состоит воля Божья: