Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

Незадолго до отъезда на Лонг-Айленд и начала новой жизни мне поступил еще один звонок, на этот раз от доктора Эрнеста Сакса из Дартмутской медицинской школы. Он тогда заведовал отделением неврологии, а меня приглашал прочесть лекцию. Я пришел в восторг. Выступить в роли профессора в своей альма-матер! Очень мило с их стороны, особенно если учесть, что одиннадцать лет назад мое заявление о приеме туда на работу было отклонено, хотя я учился в Дартмуте, а мой брат числился среди их лучших выпускников. Такие эпизоды выпадают из основной сюжетной линии жизни. А если бы меня приняли? Не было бы моей работы по расщеплению мозга. Кто знает, как все сложилось бы? По моему убеждению, в жизни просто что-то происходит, а уже гораздо позже мы выдумываем цельную историю, чтобы все выглядело логично. Нам всем больше по душе простые истории с отчетливыми причинно-следственными связями между событиями. Но элемент случайности присутствует всегда.

Когда мы ступаем на новую дорожку в своей жизни, для нас, безусловно, ценнее всего встречи с новыми людьми. В Стоуни-Брук я приобрел богатый опыт, как научный, так и жизненный. Мне повезло работать с несколькими выдающимися аспирантами, в частности с Джозефом Леду, живым воплощением креативности и энергии. Получив ученую степень под моим руководством, далее он практически самостоятельно занимался фундаментальными основами нейробиологии эмоций. Он внес значительный вклад в развитие этой области и на сегодняшний день является одним из ведущих специалистов по нейробиологии эмоций. Он также одним из первых провел научные эксперименты с весьма интересной группой пациентов с расщепленным мозгом за стенами Дартмута. Джо родом с юга Луизианы, страстный любитель каджунской музыки, и по вечерам он играл на электрогитаре в составе своей группы Amigdaloids. Названия дисков – Heavy Mental, Theory of My Mind и All in Our Minds – отражали верность музыкантов нейронауке[105]. Если бы не эта моя новая работа, возможно, мне так и не довелось бы с ним познакомиться.

Так или иначе, после лекции в Дартмуте ко мне подошел молодой нейрохирург Дональд Уилсон и сказал, что он провел несколько операций по рассечению мозолистого тела – не интересуют ли меня его пациенты? Конечно, интересуют, еще бы! Уилсон и его ассистент Дэвид Робертс[106] начали новую серию операций по расщеплению мозга в Дартмуте, но никто еще не работал с этими случаями. Уилсон тоже рассудил, что тем пациентам, состояние которых не улучшается в результате приема противоэпилептических препаратов, могла бы помочь хирургия. У калифорнийских пациентов разрезались как мозолистое тело, так и передняя комиссура, расположенная в глубине мозга. Уилсон полагал, что эффективность хирургического лечения можно повысить, если обойтись без рассечения передней комиссуры – небольшого пучка нервных волокон, которые, как и мозолистое тело, соединяют два полушария. В процессе рассечения передней комиссуры приходится вторгаться в боковые желудочки, из-за чего возникает риск инфицирования.

Помимо этого, Уилсон предложил еще одну новую методику. Операция по рассечению мозолистого тела длится долго, почти семь часов. Уилсон решил, что, если проводить ее в два этапа, она будет менее травматичной для пациента. Он рассекал заднюю половину мозолистого тела, а спустя несколько недель – переднюю. Как я объясню чуть позже, это позволило нам сделать некоторые важные открытия об устройстве мозолистого тела.

Я едва сдерживался. Я ужасно соскучился по обследованиям пациентов с расщепленным мозгом, и мне не терпелось возобновить эту работу. В первую очередь надо было понять, как и где их обследовать. Вскоре стало ясно, что придется посетить их на дому, а дома их были разбросаны по всему Вермонту и Нью-Гэмпширу. Как это организовать? Сначала я решил просто ездить к ним домой с оборудованием для тестирования и делать все точно так же, как в Лос-Анджелесе. Однако так я протянул недолго. Не все, но многие пациенты жили на отшибе в не приспособленных для наших процедур фургонах. Тогда родилась идея с трейлером. Я вернулся домой и купил фургон Del Rey, чтобы возить его прицепом за машиной. Насколько я помню, он стоил тысячу четыреста долларов, и мы превратили его в лабораторию! Теперь моя мобильная лаборатория могла приехать куда угодно, а мы – обследовать пациентов на собственной профессиональной территории, не беспокоя их семьи. Прошли годы, прежде чем мы модернизировали свой кабинет на колесах.