История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре

Новый Завет, с другой стороны, изначально не был сводом святых писаний: это была литература, приуроченная к определенному событию — очень важная, но не священная. Каждое из посланий Павла обращено к конкретной ситуации в той или иной из местных церквей, и даже пусть он несомненно рассчитывал, что его письма сохранят и будут читать снова и снова, они не были святыми в том же самом смысле, в каком ими определенно были Еврейские Писания. Евангелия, столь торжественно почитаемые в более поздние времена и в жизни христиан, и на литургии — это квинтэссенция преданий об Иисусе, и естественно, в такой роли их оценивали очень высоко и переписывали для последующих поколений, но среди первых христиан они не расценивались как дословно точные: в христианской религии, в отличие от иудаизма, еще не было традиции точного копирования текстов — и вследствие этого новозаветные манускрипты разительно отличались друг от друга, и ни один из них не был авторитетным.

И все же со временем книги, которые мы называем Новым Заветом, стали Священным Писанием в том же смысле, что и Ветхий Завет: в конце концов, именно так их воспринимают христиане сегодня. Когда свершилась эта перемена? Многие убеждены в том, что этого не могло произойти до IV века — эпохи, из которой до нас дошли первые официальные перечни новозаветных книг. В этой главе я выдвигаю другой аргумент: несомненно, списки подобного рода — развитие более поздних времен, но уже во II веке нашей эры новозаветные книги начали считать священными текстами, а не просто собранием неформальных документов.

Ириней Лионский и Новый Завет как историческая хроника

Есть явные свидетельства тому, что в первые несколько поколений Евангелия не имели влияния священных текстов, а рассматривались как собрание различны сведений об Иисусе, к которым можно было обращаться, чтобы рассказать его историю: равно как Матфей пересказывал Евангелие от Марка, дополняя его или устраняя те или иные фрагменты, так и любой христианский проповедник мог в какой-то мере импровизировать на основе знакомого ему Евангелия — или, возможно, уже нескольких Евангелий, выстроив из них связную мысленную картину^{236}.

Мы видим это у Иринея Лионского. Во II веке он был христианским епископом и главным богословом в Лионе, где и принял мученическую смерть в 202 году. Ириней делает акцент на важности четырех Евангелий. Он притязает на то, что их не может быть больше четырех — но и меньше их, согласно его словам, быть тоже не может, – а в доказательство проводит аналогии с четырьмя ветрами и (впервые в христианских писаниях) с четырьмя «животными» из Книги пророка Иезекииля (1:5–10) и Книги Откровения (Откр 4:6–7).

И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему.

Откр 4:7

По традиции этих животных отождествляют с евангелистами — это, в соответствующем порядке, Марк, Лука, Матфей и Иоанн.

По мнению некоторых, это может означать, что признание четырех Евангелий — событие недавнее, иначе зачем бы Иринею пришлось приводить в доказательство столь надуманные аргументы? Мне кажется, что довод стоит обернуть в иную сторону: натянутые объяснения какому-либо обычаю ищут тогда, когда этот обычай уже прочно укоренен и его не изменить. Но для наших нынешних целей гораздо более интересно то, как Ириней воспринимал Евангелия: он считал их не Священным Писанием, в отличие от Ветхого Завета, а историческими источниками, повествующими о жизни и учении Иисуса.

Как и Иустин Мученик — автор, творивший в более раннюю эпоху — Ириней приписывает высший авторитет не Евангелиям в их завершенной форме, а словам и деяниям Иисуса, о которых повествуют Евангелия. Оба прекрасно знали об этих словах и деяниях, и узнали о них из Евангелий, но при этом ни тот, ни другой не считал, будто Евангелия благодаря этому обрели авторитет. Изречения Иисуса и история о его жизни, смерти и воскресении авторитетны не потому, что записаны в святой книге — а потому, что они, так сказать, живут собственной жизнью за пределами любой записанной версии. Несомненно, те книги, которые мы называем Евангелиями, Иустин называет «Евангелиями» (благовествованием) с осторожностью — и предпочитает ссылаться на них как на «воспоминания апостолов»: здесь все еще сохраняется смысл того, что за словом «евангелие» скрывается главная весть христианства, а не название литературного жанра. Ириней все же перешел к использованию последнего термина, когда речь шла о книгах; но он по-прежнему воспринимает Евангелия как источники, а не как священную литературу. На это обратил внимание Чарльз Косгроув: