История Египта c древнейших времен до персидского завоевания

Хотя Эхнатон тем самым ясно признавал могущество, а также в необычайной степени и благость Бога, тем не менее он не приписывал своему божеству более высоких духовных и этических качеств, чем те, которые уже раньше приписывались Амону. Царь не возвысился заметным образом от идеи благости бога к идее справедливости и требования им этой последней от людей. Тем не менее в его «учении», поскольку оно частично сохранилось в гимнах и надписях в гробницах вельмож, имеются постоянные настойчивые указания на «правду», которых мы не находим ни до, ни после. Царь постоянно присоединяет к своему имени фразу «живущий по правде»; и что эти слова не являлись пустым звуком, видно из его обихода. Для него это означало простое, лишенное условности принятие повседневной жизни. В его представлении все было истинно и находило свое оправдание в самом факте своего существования. Поэтому его семейная жизнь не была скрыта от глаз народа. Он черпал в своих детях величайшую радость и появлялся с ними и с их матерью-царицей при всех возможных случаях, как если бы он был самым простым писцом храма Атона. Он изображался на памятниках среди простых интимных радостей семейной жизни, и всякий раз, как он появлялся для принесения жертвы в храме, рядом с ним неизменно находились царица и его дочери от нее. Все естественное было для него истинным, и он никогда не уклонялся от того, чтобы засвидетельствовать это на деле, как ни радикально приходилось ему при этом сталкиваться с традицией.

Эхнатон и его жена, предлагающая ему цветы. Ярко раскрашенный рельеф из известняка. Условные позы отвергнуты, и царь непринужденно опирается на посох

Торс дочери Эхнатона. Известняк

Такой принцип должен был неизбежно повлиять на искусство эпохи, к которому царь был исполнен живейшего интереса. Его главный скульптор Бек присоединил к своему титулу слова «которого учил сам царь». Эхнатон внушал придворным художникам, что резец и кисть должны запечатлевать действительно виденное. Следствием этого был простой и прекрасный реализм, более остро воспринимавшийся, чем какое бы то ни было искусство до того. Художники схватывали мгновенные положения животных: бегущей собаки, летящей дичи, дикого быка, несущегося в болотах; ибо все это было причастно к той «правде», по которой жил Эхнатон. Особа царя не была изъята из канона нового искусства. Памятники эпохи запечатлели то, на что они никогда не дерзали раньше, – фараона, не застывшего в условной позе, требовавшейся традицией придворного этикета. Лепка человеческой фигуры в то время была настолько пластичной, что при первом взгляде можно подумать, что это произведение греческого искусства. Также впервые стали тогда понимать сложные композиции скульптурных групп. Недавно открытые фрагменты свидетельствуют о том, что на дворцовом дворе в Ахетатоне стояла группа из камня, изображавшая царя, несущегося на колеснице за раненым львом. Это была поистине новая страница в искусстве, ныне, к сожалению, потерянная. В известном отношении она остается для нас все еще темной, странная трактовка нижних конечностей художниками Эхнатона есть все еще нерешенная проблема, и она не разъясняется всецело из одного лишь предположения фактической ненормальности в строении тела самого царя. Это один из тех нездоровых симптомов, которые обнаруживаются также и в политике. К этой последней должны мы теперь обратиться, если желаем узнать, насколько губителен для материальных интересов государства был насильственный разрыв с традицией.

Глава 19Конец Эхнатона и распад Империи

Всецело углубленный в возвышенную религию, которую он вызвал к жизни, идя наперекор традиции, противодействовавшей ему с неизменной силой, Эхнатон был занят столькими предприятиями и ответственными делами самого разнообразного характера, что ему некогда было уделять много внимания своим азиатским владениям. Как мы увидим, он, вероятно, не отдавал себе отчета в необходимости этого, пока не стало уже слишком поздно. При вступлении Эхнатона на престол его владычество в Азии было немедленно признано хеттами и государствами Евфратской долины. Душратта из Митанни написал царице-матери Тии, прося повлиять на нового царя в смысле продолжения старой дружбы, связывавшей его с отцом Эхнатона, а юному царю он прислал письмо с соболезнованием по поводу смерти его отца Аменхотепа III, не забывая в то же время присоединить и обычную просьбу о щедрой присылке золота. Буррабуриаш из Вавилона прислал подобные же уверения в симпатии, но до нас дошла лишь подорожная его гонца с просьбой к хананейским царям не чинить ему задержек по дороге. Один из сыновей Буррабуриаша позднее появился при дворе Эхнатона и женился на его дочери, по случаю чего ее вавилонский свекор прислал ей великолепное ожерелье, более чем из тысячи драгоценных камней. Но такие отношения, как мы увидим, продолжались недолго.