История любовных побед от Античности до наших дней

Перво-наперво поговорим о том, каким образом античное «Искусство любви» переосмыслялось в ту эпоху. Нет ничего удивительного в том, что куртуазные романисты XII столетия не раз ссылаются на него. Кретьен де Труа даже упоминает о его переводе в списке своих сочинений (сам текст, увы, не сохранился). А между тем мудрено приложить к теории «утонченной любви» практические рекомендации автора, умышленно циничного, зачастую непристойного, вступающие в резкое противоречие с куртуазной моралью!

Чтобы прочесть Овидия, как его стали понимать тогда, на них надлежит смотреть под иным углом зрения. Ничего доброго невозможно ждать от Природы, падшей по вине согрешившего Адама, ставшей источником дьявольских искушений. Таким образом, вожделение, пробуждаемое соблазном, осуждается с точки зрения как просто христианского, так и куртуазного миропонимания. Столкнувшись с такой проблемой, как желание, первое может противопоставить ему только брак, второе — только непреклонную чистоту.

Чтобы признать желание позитивной силой, нужно, чтобы Природа была реабилитирована. Такой натуралистический, идущий от Аристотеля взгляд на вещи появился в XIII веке и продержался до 1277 года, когда Сорбонна осудила его, усмотрев тут признаки недозволенной свободы мысли и нравов. Ни похоть, ни наслаждение не предосудительны в глазах медицины, порицающей лишь крайности в удовлетворении первой и погоне за вторым. Подобные эксцессы надлежит умерять воздержанностью, но ее благое действие тормозят дурные врожденные наклонности и недостаток воспитания. Исправлять их — задача врача. Здесь содержится намек, пусть и не столь откровенный, на возможность оправдать похоть, если она не слишком разнузданна. А стало быть, и оправдание кадрежа: стремиться к обольщению дев законно, ибо того требует Природа.

Вот тот контекст, в котором следует воспринимать многочисленные переложения «Искусства любви», увидевшие свет между 1200 и 1300 годом, такие, как «Искусник Овидий» мэтра Элии, «Искусство похождений» Жака Амьенского, «Искусство любви» Гиара, а также англо-нормандские сочинения «Дружественость истинной любви», «Ключ любви» и, наконец, «Искусство ухаживаний». Очертить круг публики, которой все эти произведения были адресованы, не просто, ведь они соотносятся как с эпохой Овидия, так и с XIII веком. Разумеется, они обращены к тем, кто умеет читать, отчасти, возможно, и к духовенству, для представителей коего маневры соблазнителей могли служить предметом абстрактного изучения, а не руководством к прямому действию. Но мир, что описывают эти книги, — Средневековье со всеми его приметами, с ярмарками и турнирами. Некоторые, как мэтр Элия, воодушевленно живописуют Париж, особую вселенную, где встречаешь «прекрасных и нежных плоскогрудых дев», с которыми никто не сравнится во владении Венериным искусством. В других текстах, вышедших из-под пера авторов-провинциалов, подобно «Ключу любви», все несколько иначе — там визит монарха может быть изображен как некое исключительное событие.

По поводу цели и пускаемых в ход средств особых разночтений не наблюдается: речь идет о поисках не жены, а подруги. Женщин опутывают, раскидывают им сети, пользуясь всеми ухищрениями искусства, ибо, как говорит мэтр Элия, «та, что должна стать твоей подругой, не упадет к тебе с неба». Бесцеремонно используется охотничий термин: «Псу нужна хитрость, чтобы лисицу поймать». Охотиться на чужих землях ничуть не зазорно, мэтр Элия и Жак Амьенский безо всякого стеснения делятся своими рецептами соблазнения замужних. Нечего и думать, что здесь что-то почерпнуто из Античности. Мэтр Элия говорит о ситуациях, неразрывно связанных со средневековым обиходом. Рыцарь отправляется ко двору или идет на войну, он там задержится не меньше, чем на полмесяца: удобный момент для того, чтобы его покинутая жена пригласила к себе друга. Того лучше, если муж торговец, тогда он может оставить жену без присмотра даже месяцев на семь.

Все это, разумеется, объясняет, почему в Дантовом аду соблазнители заточены в круге, предназначенном для обманщиков, вместе с Ясоном, прельстившим Гипсипилу сладкими речами и позами и бросившим ее с ребенком во чреве, и с куртизанкой Фаидой, что обещала любовь, которой не ведала. Одного хлещут бичами, другая «себя ногтями грязными скребет, / Косматая и гнусная паскуда, / И то присядет, то опять вскокнет».

ВСТРЕЧА