История петербургских особняков. Дома и люди

Графу Кушелеву, так же как его брату и племянникам, не суждено было долголетие: он умер пятидесяти трех лет от роду, в один год с Александром Григорьевичем Кушелевым-Безбородко, не оставив потомства. Екатерина Дмитриевна пережила мужа почти на двадцать лет, и ее вдовство скрасило обстоятельство, начало которому положило одно неожиданное событие, случившееся задолго до смерти мужа.

В одну из июньских ночей 1841 года к подъезду кушелевского дома подбросили корзинку с младенцем женского пола. Интересно, что в ту же ночь такую же корзинку, и тоже с девочкой, подкинули к особняку известного богача барона Штиглица. По слухам, это была внебрачная дочь великого князя Михаила Павловича, получившая при крещении имя Надежда. Кушелевы, как и барон Штиглиц, приняли найденыша и назвали ее Марией.

Е. Д. Кушелева

Обе девочки выросли в домах своих приемных родителей, окруженные роскошью и заботой, обе получили прекрасное воспитание. Впоследствии Мария Григорьевна Кушелева, унаследовавшая фамилию и отчество графа (но без его титула), вышла замуж за князя Бориса Николаевича Голицына, ставшего, как полагали многие, причиной последующего разорения всей семьи. Вряд ли, однако, причина лишь в мотовстве князя, просто наступили другие времена, жить и хозяйничать по-старому после отмены крепостного права стало уже невозможно.

Екатерина Дмитриевна Кушелева, по замечанию хорошо знавшего ее современника, была «дивным, уже вымирающим типом большой русской барыни доброго старого времени». Это видно хотя бы из того, что огромное состояние не помешало ей разориться. Последней в Петербурге старушка Кушелева выезжала на четверике цугом. Непосильные расходы вынуждали ее распродавать вещи из дедовской коллекции.

Секретарь английского посольства Румбольд, находившийся в Петербурге с 1868-го по 1871 год, пишет в своих воспоминаниях: «Красивый старинный особняк Кушелевых на углу Фонтанки был еще переполнен восхитительной мебелью и ценными предметами искусства, но из года в год на сцену появлялся Дэвис или иной крупный лондонский или парижский антикварий, а вслед за их посещением из дворца исчезала какая-нибудь единственная в своем роде севрская ваза или портрет кисти Грёза, и милая старая графиня с печальной улыбкой оправдывалась: «Вы знаете, мой милый, я должна была уступить эту вещь – мне ведь за нее предложили такую хорошую цену!»

В последние годы жизни вконец разорившаяся Е. Д. Кушелева сдавала большую часть дома под ресторан, оставив за собой лишь несколько комнат и домовую церковь, помещавшуюся в верхнем этаже, как раз над обеденным залом. По иронии судьбы старый трактир, хоть и в новом обличье, снова воцарился в прежних барских хоромах.

Вот впечатления очевидца, за тридцать лет до этого бывавшего здесь на великосветских балах: «Шел я как-то по Симеоновскому мосту и взглянул по старой памяти на барские дома. Когда дошла очередь до дома графа Кушелева, – смотрю и глазам не верю: вывеска, и на ней написано «Русский ресторан» или что-то подобное. Не ошибся ли я? Опять оглядываюсь: да, это так! Почти бегом влетел я в ресторан. Да, это та самая лестница. Но вместо лакеев в красных ливреях и поднимавшихся и опускавшихся между ними представителей большого света, по тем же ступеням навстречу мне спускались тарелки с объедками и сзади меня вверх летели половые с битками, пивом и прочим. Кухонный смрад просто душил пришельца с вольного воздуха; иду дальше, ищу той огромной танцевальной залы, где, по тогдашнему обычаю, граф Кушелев в мундире, в ленте, при сабле и с каскою в руках, встречал в дверях лиц царской фамилии. Вот и она, эта зала; остатки прежнего великолепия, позолота, орнаменты еще заметно выделялись из грязи и копоти. Там, где, бывало, танцевали, разглядывали друг друга разодетые по последней моде дамы, где увивался около них цвет гвардейских и прочих танцоров, где сверкали сверху и снизу огни и бриллианты, там сновали из угла в угол половые, раздавался звон вилки по стакану или полупьяный голос: «Эй, малый, шипучего!» Табачный дым застилал скудный свет петербургского утра, и мало кто из новых гостей знал и вспоминал о былых!»

Возвращаясь к приемной дочери графини Кушелевой, Марии Григорьевне, или, как звали ее близкие, Мане, следует сказать, что, не отличаясь красотой, она обладала большим обаянием и славилась острым языком. Разойдясь со своим первым мужем Б. Н. Голицыным, она вторично вышла замуж за итальянского маркиза Инконтри, сделавшись таким образом «маркизой Маней». Жила она на своей вилле близ Флоренции, а в Петербурге остался ее сын Борис Борисович Голицын (1862–1916), ставший выдающимся ученым.

Набережная Фонтанки у Симеоновского моста. Фото 1900-х гг. Справа – дом графа Г. Г. Кушелева