История Советского Союза. 1917-1991

Кульминации это безумие доносительства достигло во время прошедших один за другим трех показательных процессов в Москве. В августе 1936 г. прошел первый, на котором Зиновьев, Каменев и другие сознались в принадлежности к “Троцкистско-зиновьевскому центру”, который по поручению Троцкого составил заговор с целью убийства Сталина, Орджоникидзе, Кагановича, Ворошилова и других высших партийных руководителей. Они также сознались в организации убийства Кирова. Все были приговорены к смерти, и приговор, видимо, был немедленно приведен в исполнение. Признания обвиняемых бросали тень на Томского (который из-за этого покончил с собой), Бухарина и Рыкова. Прокурор Вышинский объявил, что эти показания будут расследованы.

В январе-феврале 1937 г. состоялся следующий процесс, где Радек, Пятаков и другие обвинялись в связях с Троцким и иностранными разведывательными службами, в создании террористических групп с целью организации убийств, вредительства и саботажа в промышленности (имелось в виду несколько аварий, произошедших на предприятиях и стройках пятилетки). Пятаков был приговорен к смерти, Радек получил десять лет (через несколько лет он умер в лагере).

Последний процесс состоялся в марте 1938 г. Бухарин, Рыков, Крестинский и Ягода (который сам в прошлом был главой НКВД) были обвинены в принадлежности к “правотроцкистскому блоку”, занимавшемуся вредительством, подрывом советской военной мощи и подготовкой с помощью немецкой, британской, японской и польской разведок империалистической агрессии против СССР с последующим расчленением страны. Этот процесс прошел не столь гладко, как предыдущие: Бухарин и Рыков признали свое участие в “блоке”, но отвергли обвинения в конкретных преступлениях, перечисленных в обвинительном акте. Бухарин даже сделал устное замечание, что признание обвиняемого является принципом средневекового судопроизводства. Все обвиняемые были приговорены к смерти, и Вышинский закончил свою обвинительную речь словами о том, что последняя накипь и грязь прошлого теперь сметена с дороги, по которой народ во главе с “любимым учителем и вождем, великим Сталиным” пойдет вперед, к коммунизму.

Мало кто полностью верил в признания, звучавшие в зале суда. Однако многие люди и в стране, и за ее пределами думали: должна все же быть какая-то почва под этими обвинениями, как бы фантастично они ни звучали. С другой стороны, почему испытанные старые большевики, выдержавшие царские репрессии, революцию и гражданскую войну, теперь согласились оклеветать самих себя публично, да еще в столь экстравагантной манере? И почему правительство, никогда не останавливавшееся перед массовыми экзекуциями, теперь настаивает на нескладных небылицах, содержащихся в подписанных обвиняемыми показаниях да еще хочет, чтобы те повторяли этот бред в зале суда?

В поисках ответов на эти вопросы мы отправимся в самое сердце созданной Сталиным системы. Прежде всего на сугубо юридическом уровне признания были необходимы для обвинения, которое не подкреплялись никакими другими доказательствами. При этом не имело никакого значения, произносились эти признания в суде или существовали только на бумаге (как и было в подавляющем большинстве случаев). Ни на одном из процессов не было представлено ни единого клочка каких-либо документов, ни единого вещественного доказательства — только признания самих обвиняемых и показания мнимых свидетелей. Более того, признания были ценны еще и потому, что позволяли вовлечь в дело других, подобно тому как Томский и другие были вовлечены в дело на основе показаний, данных на процессе Зиновьева. Это расширяло сеть “заговоров”, и потому прибавляло работы НКВД, а заодно укрепляло положение этой организации. К тому же в лагерях увеличивалось количество рабочих рук, а для выдвиженцев образовались вакантные посты. Вероятно, именно поэтому аресты 1936–39 гг. затронули руководящих лиц крайне неравномерно.

Так или иначе, но даже тогда, когда дело не выносилось на открытый процесс (в огромном большинстве случаев), узники и следователи проводили миллионы малопродуктивных и мучительных часов, фабрикуя “признания”, где, как прекрасно знали обе стороны, каждая буква была чистейшей ложью.

Но почему же обвиняемые соглашались давать такие “показания”?