История Советского Союза. 1917-1991

Дело в том, что логика их поведения, как и всех других, определялась тем путем, которым партия пришла к власти и удержала ее. Они всем сердцем поддерживали жесткую монополию партии на власть, когда были среди наиболее влиятельных ее руководителей; многие из этих людей по-прежнему признавали авторитет партии, даже лишившись своих постов и влияния, возможно, надеясь вернуть все это. Как на XV съезде заявил Каменев, они полностью поддерживали партию, поскольку ничего нельзя было сделать вне партии или вопреки ей. Умоляя о своем восстановлении в партии в 1933 г., Зиновьев заговорил языком кающегося грешника: “Я прошу восстановить меня в рядах партии и дать мне возможность работать для общего дела”. Зиновьев дал слово революционера, что будет “самым преданным членом партии” и сделает все от него зависящее, чтобы хотя бы частично “искупить” свою вину “перед партией и ее Центральным Комитетом”.

Эти люди отдали партии всю свою жизнь, и теперь, вопреки реальности, продолжали верить в ее окончательную победу. Иного и ожидать нельзя — это было бы равносильно требованию предать все то, во что они верили. У них не было иной моральной или религиозной основы, которая могла бы дать им силы для сопротивления. Бухарин сказал на суде, что когда он спрашивает себя, за что он умирает, то абсолютно черная пустота встает перед ним с ужасающей ясностью. Умирать не за что. Но и жить тоже незачем, если ты оказался изолированным от всех “врагом народа”, лишенным всего, что составляло смысл жизни.

Но не все члены партии реагировали на арест таким образом. Были такие, кто капитулировал только после недель, а то и месяцев следовательской “обработки”. Как правило, НКВД старался сломать заключенного, поставив его на “конвейер” — систему продолжавшихся в течение дней и ночей допросов, производимых сменявшими друг друга следователями. Измученные, лишенные сна, голодные и холодные заключенные, часто еще и избитые, подписывали все, что от них требовали только ради того, чтобы получить возможность немного поспать. Иногда они сдавались потому, что их физическое истощение вызывало сомнения в реальности всего происходящего, чему способствовали и непрерывные, доводящие до сумасшествия допросы.

Многие следователи, кажется, использовали в качестве оружия угрозы семьям заключенных. В мире, где все рушится и человек теряет последнюю опору, воспоминания о жене или детях были часто наиболее сокровенной частью души узника, единственной ценностью, которая у него еще оставалась. Поэтому угроза, что домочадцы подвергнутся аресту, пыткам или смерти, оказывала огромное воздействие. Именно это случилось с Бухариным. Он поздно женился, и у него был единственный сын, которого Бухарин обожал. А как рассказывает Евгения Гинзбург, больше всего в тюрьме ее мучила мысль о том, что она отшлепала своего сына Васю (теперь это известный писатель Василий Аксенов), рассердившись на него за разбитый флакон духов. Обещание, что семью заключенного не тронут, если он в суде подтвердит сфабрикованное признание, было сильнейшим средством и позволяло добиться покорности.

Другим в обмен на сотрудничество со следствием обещали жизнь. Некоторых заключенных посещали в тюрьме их бывшие товарищи по Центральному Комитету, дававшие им надежду не только на сохранение жизни, но даже возможность восстановления в партии и на плодотворную работу — если только они сознаются. Многие, но далеко не все, немедленно ломались после этих обещаний.

Лишь немногие арестованные выдерживали. Так, бывший народник Иванов-Разумник подсчитал в своих мемуарах, что из более чем тысячи заключенных, прошедших через его камеру, не больше дюжины отказались сделать признания, которых от них требовали.

И все-таки примечательно, что в итоге лишь около семидесяти человек предстали перед публичным судом. Даже некоторые ведущие члены оппозиционных групп, такие, как Угланов (правая оппозиция) или Преображенский (левая оппозиция), были осуждены вообще без суда. Вероятно, обвинители не были уверены, что они сыграют написанные для них роли. И когда репрессии широко охватили партию и все общество, судьбу большинства арестованных определял тайный военный трибунал или им просто сообщали приговор прямо в камере.