История Советского Союза. 1917-1991

Примером таких тенденций может быть карьера Андрея Сахарова. Как физик-ядерщик, в конце 1940-х гг. он стал одним из тех специалистов, в которых государство нуждалось тогда больше всего. Будучи чрезвычайно встревожен после того, как американцы в 1945 г. взорвали в Хиросиме атомную бомбу, Сталин призвал Курчатова, тот собрал коллектив физиков-ядерщиков и создал специальный институт за пределами Москвы. Финансировался институт неограниченно; не было и недостатка в рабской рабочей силе, которой располагало МВД. Сахаров начал работать в этом институте в 1948 г. Вместе с Игорем Таммом он сделал чрезвычайно важную работу, которая привела в 1953 г. к взрыву советской водородной бомбы. В том же году его избрали действительным членом Академии наук. В свои тридцать два года он стал самым молодым человеком из всех, кто когда-либо был удостоен такой чести. Позднее, вспоминая об этих годах, он писал:

«Ежедневно я видел, как огромные материальные, интеллектуальные и нервные силы тысяч людей вливаются в создание средств тотального разрушения, потенциально способного уничтожить всю человеческую цивилизацию. Я наблюдал, что рычаги управления находятся в руках циничных, хотя по-своему и талантливых людей… С конца пятидесятых годов все более отчётливым образом вырисовывалось коллективное могущество военно-промышленного комплекса, его энергичных, беспринципных руководителей, слепых ко всему, кроме своего «дела»».

В 1958 г. и 1961 г. Сахаров писал непосредственно Хрущёву, предупреждая о непредсказуемом и скорее всего разрушительном воздействии на наследственность термоядерных взрывов. Сахаров призывал Хрущёва прекратить все испытания в атмосфере. Позднее, вспоминая о тех временах, он говорил: «У меня было ужасное чувство бессилия. Я не мог остановить то, что считал неправильным и ненужным. После этого я почувствовал себя другим человеком. Я порвал со своим окружением». Его могущество в науке делало особенно тяжёлым его политическое бессилие.

Учёные и исследователи, которые не обладали таким же авторитетом, как Сахаров, тоже имели основания для разочарований. Они работали в тех областях знания, где жизненно важен быстрый обмен идеями между учёными разных стран, и потому возмущались теми сложностями, которыми сопровождались их встречи с зарубежными коллегами, чтение иностранной периодики и доступ к иностранному оборудованию. Члены партии, — а это было необходимым условием успешной карьеры, — огромное количество времени расходовали на «общественную» работу. Будучи членом парткома Института истории, Александр Некрич тратил, по его словам, 40% времени именно на эту деятельность в ущерб исследовательской работе. Может быть, докучнее всего было полуфеодальное повиновение заведующему отдела или директору института, от которых зависел доступ к оборудованию, публикациям и продвижение по службе. Это были, естественно, номенклатурные работники, причём их назначение находилось в зависимости не столько от их профессионального уровня, сколько от политической благонадёжности. Некоторые из них были «опальными» политиками, которых в послесталинское время больше не ставили к стенке, вместо этого их отправляли на не очень нужную работу. Моральные последствия подобных взаимоотношений хорошо описали двое московских биологов в неопубликованной статье: