История Советского Союза. 1917-1991

“Ежедневно я видел, как огромные материальные, интеллектуальные и нервные силы тысяч людей вливаются в создание средств тотального разрушения, потенциально способного уничтожить всю человеческую цивилизацию. Я наблюдал, что рычаги управления находятся в руках циничных, хотя по-своему и талантливых людей… С конца пятидесятых годов все более отчетливым образом вырисовывалось коллективное могущество военно-промышленного комплекса, его энергичных, беспринципных руководителей, слепых ко всему, кроме своего “дела”.

В 1958 г. и 1961 г. Сахаров писал непосредственно Хрущеву, предупреждая о непредсказуемом и скорее всего разрушительном воздействии на наследственность термоядерных взрывов. Сахаров призывал Хрущева прекратить все испытания в атмосфере. Позднее, вспоминая о тех временах, он говорил: “У меня было ужасное чувство бессилия. Я не мог остановить то, что считал неправильным и ненужным. После этого я почувствовал себя другим человеком. Я порвал со своим окружением”. Его могущество в науке делало особенно тяжелым его политическое бессилие.

Ученые и исследователи, которые не обладали таким же авторитетом, как Сахаров, тоже имели основания для разочарований. Они работали в тех областях знания, где жизненно важен быстрый обмен идеями между учеными разных стран, и потому возмущались теми сложностями, которыми сопровождались их встречи с зарубежными коллегами, чтение иностранной периодики и доступ к иностранному оборудованию. Члены партии, — а это было необходимым условием успешной карьеры, — огромное количество времени расходовали на “общественную” работу. Будучи членом парткома Института истории, Александр Некрич тратил, по его словам, 40% времени именно на эту деятельность в ущерб исследовательской работе. Может быть, докучнее всего было полуфеодальное повиновение заведующему отдела или директору института, от которых зависел доступ к оборудованию, публикациям и продвижение по службе. Это были, естественно, номенклатурные работники, причем их назначение находилось в зависимости не столько от их профессионального уровня, сколько от политической благонадежности. Некоторые из них были “опальными” политиками, которых в послесталинское время больше не ставили к стенке, вместо этого их отправляли на не очень нужную работу. Моральные последствия подобных взаимоотношений хорошо описали двое московских биологов в неопубликованной статье:

“Если ученый знает, что он по праву занимает свое место и заслужил признание со стороны свои коллег, это дает ему чувство уверенности, независимости, внутренней свободы и равновесия. Иными словами, создаются условия, которые позволяют услышать голос совести… Дело обстоит совсем иначе, если человек занимает не свое место… Он не доверяет ни самому себе, ни собственному мнению. Ему не хватает ни внешней, ни внутренней независимости, и потому он опирается на чужое мнение. Он должен казаться не тем, что он есть на самом деле, играть роль, а не жить, добиваться признания любыми средствами и подбирать сотрудников, которые полностью зависели бы от него. Человек не на своем месте тянет за собой таких же, как он сам, поскольку только им он и может доверять”.

Это противопоставление объясняет конфликт, возникший в научной и академической среде. Те, кто соблюдал моральные и профессиональные правила поведения, часто делали это в жесткой и бескомпромиссной манере, что приводило к постоянным трениям с окружающими и создавало им репутацию людей “ненадежных”.

Некоторые области науки, прежде всего гуманитарные и общественные, были особенно уязвимы для прямого политического вмешательства прежде всего из-за специфики своего предмета. Но то же могло происходить и с некоторыми естественнонаучными дисциплинами — прежде всего с биологией. Поскольку Хрущев оказывал предпочтение “деревенским ученым”, последователи Лысенко в известной мере были под его защитой и смогли вернуться на свои позиции, что привело к возобновлению старых сражений. Именно по этой причине генетик Жорес Медведев стал диссидентом.

Те ученые, что смогли подняться над узкими рамками своих дисциплин и охватить взглядом взаимоотношения науки и общества в целом, были чрезвычайно обеспокоены тенденциями, проявившимися в конце шестидесятых годов. Только десятью годами ранее Советский Союз запустил первый искусственный спутник, и казалось, что в области техники он опережает весь мир. А теперь страна не только не превзошла США, как обещал Хрущев, но на самом деле отстала во всех передовых областях техники, особенно в автоматизации и кибернетике.