История Советского Союза. 1917-1991

В конце концов ярлык “кулака” стали наклеивать на любого, кто подозревался в сокрытии запасов зерна или в нежелании вступить в колхоз. Тех же, кто совершенно очевидно не был “богатеем”, объявляли “подкулачниками”. Обычно подозреваемый “кулак” вызывался в сельсовет и здесь подвергался допросу председателя, партийного эмиссара или местного представителя ГПУ. Иногда они устраивали совместный допрос, выпытывая, не припрятал ли подозреваемый зерно и не продал ли его на черном рынке. Конфискационная команда, предводительствуемая местной “беднотой”, являлась затем в его дом и устраивала повальный обыск. Они выламывали двери, вспарывали подушки, срывали доски полов. Забирали не только продовольствие, но часто и мебель, одежду, инструменты — вообще все, что казалось пригодным для коллективного хозяйства. Многие семьи, предчувствуя скорое появление визитеров, спешно распродавали свое добро, резали скот на мясо и выпивали запасы самогона, устроив себе горький прощальный праздник. Виктор Кравченко, один из эмиссаров партии, описывает, как одна женщина подожгла свой дом. “Нехристи! — кричала она. — Убийцы! Мы всю жизнь работали на наш дом. Не достанется он вам. Пусть все огню достанется!”

Следующий фазой был сбор намеченных к высылке кулацких семей. Некоторых предупреждали о готовящейся акции, и они пытались бежать или кончали жизнь самоубийством, иногда целыми семьями. Некоторым даже удавалось скрыться. Несколькими годами позже во время своей поездки в Воронежскую область Надежда и Осип Мандельштамы видели одну такую семью, которую в конце концов вышвырнули из их землянки, а импровизированное жилище сравняли с землей. Больше всего Мандельштамов поразило то, что женщина старалась прилично одеваться и сохранила прялку и швейную машину — маленький островок нормальной жизни в мире, совершенно сошедшем с ума.

Тех, кому не удавалось скрыться, власти под конвоем отправляли на ближайшую железнодорожную станцию и там грузили в телячьи вагоны. В этих вагонах, не имеющих туалетов, в страшной скученности, нерегулярно получая еду и воду, они ехали за сотни миль от дома, в полную неизвестность, куда-нибудь на север Европейской России или в Сибирь. Семья Александра Твардовского, позже ставшего известным поэтом, вместе с пятью, или около того, сотнями других “кулаков” была выслана на Северный Урал. По замерзшей реке их перевезли на санях и выбросили в лес, где не было ничего, кроме рассчитанного на два десятка лесорубов барака. Там им приказали строить поселок. Многих кулаков отправили в лагеря, где они стали первым действительно огромным потоком заключенных. Других выслали в отдаленные районы, где они должны были регулярно отмечаться в полиции и где им была доступна только работа, вполне сопоставимая с трудом в лагерях. Те, кто не мог найти работу, умирали от голода. Романист Владимир Тендряков описал сцены, которые разыгрывались в северной Вологодской области. На станционной площади маленького городка Вохрово лежали и умирали экспроприированные и высланные с Украины кулаки. По утрам больничный кучер Абрам приезжал и загружал трупы в телегу. Но умирали не все. Многие бродили по пыльным и грязным аллеям, едва волоча опухшие, синие ноги, приставали к прохожим, глядя на них собачьими глазами, и выпрашивали еду. Но в Вохрово счастья им не было: горожанам самим не хватало еды, и ночи они проводили в длинных хлебных очередях.

Кое-какие попытки вооруженного сопротивления этой кампании были, но их сущность и масштабы столь тщательно скрывались властями, что” даже и теперь о них мало что известно. Крестьяне были не так хорошо вооружены и обучены, как в 1920–21 гг., и сопротивление обычно принимало форму убийств отдельных партийных уполномоченных или представителей ГПУ. Тем не менее на Украине, Кавказе и на Дону сопротивление крестьян принимало более серьезные формы. Именно в этих районах реквизиции зерна и политика раскулачивания проходили с особой жестокостью. В некоторых случаях в подавлении волнений принимали участие армейские части, и по меньшей мере один раз пришлось использовать авиацию. На Северном Кавказе войска ГПУ, руководимые Кагановичем, окружали и высылали на север целые деревни. Власти смотрели на все это как на военные действия: независимо от того, сопротивлялись кулаки или нет, они считались “врагами”. Когда писатель Михаил Шолохов обратился к Сталину с письмом протеста по поводу применявшихся тем методов, Сталин ответил, что кулаки готовы заморить армию и города голодом: “Это тихая война против советской власти — война голодом, мой дорогой товарищ Шолохов”. Как писатель Максим Горький напомнил читателям “Правды” и “Известий” в ноябре 1917 г., врагом советской власти был всякий, переживший время, отпущенное ему историей. Из этого следовало, что страна находилась в состоянии гражданской войны, и лозунгом ее было: “Если враг не сдается, его уничтожают”.