История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения

Продолжается пристальное изучение отдельных органов, подстегиваемое завороженным интересом (свидетельством тому Мальпиги и другие пропагандисты «новой науки») к таким изобретениям, как сильфоны, спринцовки, шланги и клапаны, и прочим приспособлениям и механизмам. Анатомы стремились выявить соотношение между формой и функцией, присущее малым (порой микроскопическим) структурам, исходя из представления об организме как системе сосудов, труб и жидкостей. Таким образом, законы механики служили основой для анатомических исследований, подтверждая влияние нового технического воображения на репрезентации тела.

1. Невозможная структура

Один из крупнейших ученых той эпохи, голландский анатом Герман Бургаве (1668–1738), выдвинул гипотезу, согласно которой действие физических систем распространяется на все тело, понимаемое как комплексное, сбалансированное целое, в котором давление и течение жидкостей уравновешивают друг друга и все они находят положенный им уровень[961]. Отказавшись от более ранних часовых моделей декартовского образца, которые он считал слишком примитивными, Бургаве рассматривал тело как систему сосудов и труб, по которым идут телесные жидкости, обеспечивая их контакт и регулировку. Здоровье объяснялось движением телесных соков по сосудистой системе, болезнь — его затрудненностью или застоем. Это все та же старая идея равновесия гуморов, но облаченная в новые механистические и гидростатические термины.

Однако нет оснований считать, что увлечение Бургаве и других ученых телесной механикой привело медицину к агрессивному редукционизму или материализму. По–прежнему оставалось само собой разумеющимся убеждение, что все человеческие существа обладают душой. Более того, Бургаве полагал, что рассмотрение вопросов, связанных с жизненной эссенцией или с нематериальной душой, неуместно в обыденном медицинском контексте. Исследование души — дело священников и метафизиков, медицина должна изучать вторичные, а не первичные причины, отвечать на вопрос «каким образом», но не «почему» или «с какой целью».

2. Измерение

Помимо этого, растущий престиж физических наук пробудил желание измерить работу телесной механики. Одним из первопроходцев в этой сфере был Санторио Санторио: он много времени проводил на огромных весах, осуществляя сложные расчеты, куда входили показатели его собственного веса, количество съеденной пищи и испражнений; помимо прочего, он предполагал измерить потерю веса, обусловленную «невидимым испарением»[962]. Друг Галилея, он изобрел приборы для измерения влажности, температуры, ритма пульса. Так был дан толчок новой традиции, подхваченной в начале XVIII века, когда немецкий ученый Габриэль Фаренгейт изобрел термометр сперва на основе спирта, а несколько лет спустя — ртути, с той температурной шкалой, которая до сих пор носит его имя[963]. Приблизительно в то же время англичанин Джон Флойер изобрел часы, позволявшие точно считать частоту пульса[964].

Один из самых смелых физиологов–экспериментаторов XVIII столетия — теддингтонский викарий Стивен Гейле. Изучая кровообращение, он проводил «гемодинамические» опыты, которые со всеми «кровавыми» подробностями представлены в его «Опыте по статике» (1731–1733)[965]. Вставляя тонкие медные трубки в шейную вену и в сонную артерию животных, Гейле пришел к выводу, что на состояние организма больше влияет изменение артериального давления (измеряемого по высоте столба), нежели венозного. Благодаря этим опытам, позволившим измерять кровяное давление, работу сердца и скорость кровяного потока, преподобный Гейле существенно продвинул представления о физиологии кровообращения. Неутомимый экспериментатор над животными, пастор, разделяя декартовский интерес к рефлекторным действиям, отрезал лягушкам головы, а затем защемлял их кожу, чтобы вызвать непроизвольную реакцию. Так, к «гидростатическому» представлению о теле добавляется «реактивное». На первый план выходят нервы, заслоняя собой гуморы.

3. «Anima»