Юрий Григорьев – Сгоревшие тетради

В юности я был страшным максималистом. Всё или ничего – был мой лозунг. Впрочем, юность сама по себе способствует максимализму. Но у меня это было выражено как-то слишком обострённо. Несчастная любовь могла привести меня на грань самоубийства. И я всерьёз думал, что человеку бессмысленно жить дольше сорока лет. Я с ужасом смотрел на стариков: несчастные люди! Им не хватило смелости поставить точку, пока жизнь ещё не превратилась в дожитие. Жизнь – прекрасная вещь пока ты молод, пока глаза твои не запылились, пока в твоей жизни ещё многое – впервые. Но доживать свои дни, физически ощущая собственный распад, – это ужасно. Если бы в молодости человек знал все те горести, немощи и болезни, ожидающие его впереди, жизнь была бы отравлена с самого начала.

Я понимаю, почему религия запрещает самоубийство. Если жизнь тебе дана Богом, она тебе не принадлежит. Бог дал, Бог и взял – и никак иначе. Поэтому жди, скрипи и охай, пока ему не заблагорассудится забрать твои остатки. Но человек нерелигиозный волен рассматривать свою жизнь, как свою собственность. Если и это мне не принадлежит, значит я совсем бесправен в этом мире.

Что держит человека в жизни, кроме страха смерти? "Боязнь страны, откуда ни один не возвращался"… Страх понятен, но не всесилен. Любовь к жизни, жажда жизни – вот сильное чувство. Но его в быту и суете убивает привычка. Стоп! Вот и найдено слово – привычка. Вот что правит человеком посильнее страха и любви, вот эта цепь, приковывающая человека к жизни. Этот демон, убивающий любое чувство и встающий на его место. Эта непобедимая сила инерции, по которой солдат ещё может бежать несколько шагов, хотя пуля уже пробила его сердце.

Привычка – это одно из явлений, влияние которых на человека ещё недостаточно оценено. "Привычка свыше нам дана, замена счастию она" – говорит поэт. "Стерпится – слюбится" – говорит народ. И это всё о том же. Привычка, как вещь устойчивая, подменяет собой чувство непостоянное, либо заменяет его вообще.

Человеческая жизнь на 90% состоит из движений автоматических, определяемых привычкой. Просыпаясь утром, мы умываемся, чистим зубы, одеваемся, завтракаем, – и всё это автоматически, по раз-навсегда заведённому распорядку. Иногда думаешь, что ещё лучше со всем этим справился бы робот – настолько мало количество жизни в потоке существования. Суета будних дел поглощает время человеческой жизни и спасает его от излишних мыслей. Философами становятся люди, выбитые из житейской колеи по тем или иным причинам. Остерегайтесь им завидовать – это куплено дорого.

Человек привык, что за зимой идёт весна, за ночью приходит утро. Он привыкает к порядку вещей, это успокаивает его. Привычное нам кажется понятным, даже если на самом деле это не так. Обладай Господь чувством юмора, он не отказал бы себе в удовольствии время от времени подшутить над нами. И пусть однажды утром Солнце взойдёт на западе – то-то будет суматоха в учёном мире!

Если бы Архимеду дали точку опоры, он сумел бы выправить земную ось и на Земле исчезли бы смены времён года. Перелётные птицы осели бы в насиженных гнёздах и забыли бы о дальних странствиях. Деревья запутались бы, когда им сбрасывать листья, а когда выпускать почки. В Петербурге была бы вечная зима, в Ташкенте – вечная осень, и жизнь стала бы намного скучнее. Хорошо, что Архимеду не дали точку опоры.

Земля вращается вокруг своей оси, вокруг Солнца и вокруг центра галактики. Это тройное вращение с безумным полётом сквозь космическое пространство невозможно представить себе даже в кошмарном сне. А между тем – мы так живём. Каждое мгновение рассекая сотни километров, кувыркаясь в трёх измерениях, человек ищет покоя там, где его нет изначально. И трижды не прав поэт, говоря: "на свете счастья нет, но есть покой и воля". Не знаю, как на счёт счастья – уж слишком оно многолико, но насчет покоя – он заврался, это точно. Недаром у другого поэта: "и вечный бой – покой нам только снится". Вот это ближе к истине.

А у вас не кружится голова? Не плывёт земля под ногами?

Этот безумный волчок, земной шар, всё крутится и крутится. И пора бы уже привыкнуть, а чувствую – мутит. И сны какие-то беспокойные – всё лечу и лечу куда-то в бездонную пропасть. Проснёшься – ничуть не лучше. Люди бегут, машины ревут, радио гремит, самолёты гудят – мир взбесился в конце второго тысячелетия. Скоро самым дорогим наслаждением станет тишина. Её будут продавать по минутам, на вес золота.

Люди стали нервные, злые. Они не успевают на новых скоростях, они дёргаются. Акселерация – это болезнь повышенных скоростей. Уже в моду вошли вундеркинды, а скоро они станут эталоном. Безмятежное детство осталось в романах. Герой нашего времени – двенадцатилетний киндервунд, сочиняющий компьютерные вирусы или взламывающий секретные сети Пентагона. В глазах горит лихорадочный огонёк. Человек не то чтобы не успевает подумать о жизни, он даже не успевает её заметить. Родился, встал, побежал, упал, умер.