Юрий Григорьев – Сгоревшие тетради

Когда закончатся уроки, вечером, старый учитель соберёт наши школьные тетради на своём рабочем столе и, устало надвинув на нос очки, до поздней ночи будет читать наши детские сочинения, подчёркивая ошибки и ставя отметки.

По мере развития науки, местожительство Бога отодвигается всё дальше и дальше. Хорошо было в древности, когда Бог ещё жил прямо на облаках! Можно было запросто помахать ему рукой, крикнуть чего-то там: привет, мол, как дела? На что Бог, насупившись, отвечал: дела – у прокурора, а у меня – работа.

Эх, если б я работал Богом! Я бы многое переиначил. Подарил бы людям крылья – пусть радуются. А то обидно до слез: какая-то ничтожная муха – летает, а ты сиди и завидуй белой завистью. Правда, некоторым Господь дарит крылья. Но только после того, как их зачислят в отряд ангелов по штатному расписанию в небесной канцелярии. Форма у них такая белая, а-ля Древняя Греция, и крылышки сзади – хлоп-хлоп… Прямо бабочки. Но нет, не хочу я работать Богом – слишком хлопотное это занятие. Я работаю человеком.

Люди вообще склонны чувствовать себя пупом вселенной. Они убеждены, что у Господа нет важнее занятий, чем думать об их персоне. Переходя в мир иной, завидя какого-нибудь захудалого ангела, встречающего их, они бросаются на колени с криком: Господи!

Ангелов это смущает.

Не за горами 2000-й год. И хоть знаешь, что всё это – только цифры и не более того, а всё же невольно поддаёшься всеобщему настроению и ждёшь чего-то необычного от смены тысячелетий. Человек вообще предрасположен чего-то ждать. Это в его природе. Так и моя жизнь проходит в ожидании: как будто мне что-то обещали, но я забыл – что?

Во все времена по земле гуляла странная болезнь, своего рода массовое помешательство – то нарастая, то затихая. Вот и сейчас на рубеже веков, на стыке тысячелетий люди вновь ожидают конец света. Их не смущает, что подобные мрачные предсказания уже много раз лопались мыльным пузырём.

По-видимому, люди просто хотят конца света. Они так и не поняли – что же им делать с этой жизнью и с этим миром? И мечтают, чтобы Господь поскорее прихлопнул их своей мухобойкой.

По дорогам ходят какие-то тётки в платочках, хватают людей за руки и говорят им чужие слова. Одни слушают, раскрыв рот, другие махают раздражённо рукой, а мне хочется сказать: Послушай, тётка! А может, тебе заняться каким-то делом? Пойти в детский садик, нянчить детей. Глядишь, тогда и глупые мысли проветрятся в голове.

Тот, кто хоть однажды прочувствовал этот мир, тот понял, что это – всерьёз и надолго.

Не торопитесь люди! Перед нами ещё миллионы дорог. Мы ещё поскитаемся в звёздных мирах в поисках братьев по разуму и собственного смысла.

Почему-то мне кажется, что концом света люди называют собственный конец. Вот уж, поистине, восхитительная человеческая глупость – уверенность в том, что весь этот мир был затеян для нас. Какая гордыня! А ведь это – грех.

Через какое-то время люди научатся обновлять свои тела. У них будут проблемы – как перелить свою душу? Но допустим, они справились с этим. Человек получит возможность жить даже не сотни и тысячи лет, а столько – сколько захочет. Вот мне интересно – а сколько он захочет?

Жизнь – это ноша. Она может быть радостной, если душа твоя счастливо устроена, но она давит на плечи и утяжеляет душу.

Не верю, что людям понравится вечность. Это слишком тяжёлый груз. Но смерть будет радостной – ведь она будет избавлением. Не ужасом, не крушением надежд, а единственным желанием усталой души.

Существует легенда о вечном жиде. Покарал его бог вечностью. И ходит эта бесплотная тень по дорогам человечества, бесплотная, ибо даже души стираются до дыр временем, ходит, не испытывая уже ни радости, ни жажды жизни, охваченная единственным желанием – исчезнуть, исчезнуть без следа и сожаления.

Вечность – красивое слово. И самое страшное наказание, которое можно придумать. Человеку нужна личная вечность. Чтобы никто и ничто не гнало его из жизни, и только он сам решал – когда закрыть за собой дверь.

Я не завидую потомкам, которые научатся растягивать свою жизнь, как упругую резину. Они будут гордиться, что научились жить двести, триста лет. Они будут свысока и с сожалением смотреть на нас – несчастных, обречённых уйти, едва вкусив сладкого мёда жизни. Я не завидую им. Пока человек не обретёт личной вечности, он будет только увеличивать своё страдание, продлевая свою жизнь. Чем дольше они проживут, тем крепче они будут привязаны к этому миру, к этой жизни – своими чувствами, своими мыслями, своими людьми. Тем мучительней будет для них смерть – насильственная смерть. Ибо всякая смерть – насилие, если нет у тебя личной вечности.

Газета – книга суеты. Беру их осторожно, как чужую вещь. Читаю недоуменно, как китайскую грамоту. Значит, этим живут люди? Это их интересует?

Чувствую себя не иностранцем, а инопланетянином.

Политика, катастрофы, фельетоны – винегрет, приправленный перчиком эротики и анекдотов. Любимое блюдо домохозяек и домохозяинов. Не принадлежу к их племени.