Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Все это не могло не настораживать, хотя врач-невролог из поликлиники Союза художников продолжала уверять пациента, что проблемы порождены исключительно вегето-сосудистой дистонией, от которой должны помочь прописанные ею таблетки. Лекарства исправно принимались, но улучшения не наступало – скорее, наоборот.

Между тем Ларин продолжал работать в училище, и никаких преподавательских обязанностей с него, естественно, никто не снимал. В том числе и руководство студенческими практиками. Об одной из них (оказавшейся для него последней) вспоминает Татьяна Палицкая, тогдашняя студентка МГХУ:

Летом 1985 года наша группа уехала с ним на практику – в село Пощупово Рязанской области. Места прекрасные: Ока, вокруг холмы, рядом разрушенный монастырь, относительно неподалеку – Константиново. Было что посмотреть и порисовать. Жили мы на третьем этаже здания ПТУ для трактористов. Помню, поднимались по отдельной лестнице и тихо запирались изнутри. Обеды в столовой этого ПТУ были совершенно чудовищные, и мы умудрялись что-то готовить у себя в комнате – из привезенных запасов и из того, что покупали в деревне. Эти завтраки и ужины у нас были совместные, и очень запомнилось, как Юрий Николаевич рассказывал тогда свои истории – яркие, остроумные. В том числе про свое детство – фрагментами, каждый день. Еще рассказывал про семью; его очень беспокоил сын, он говорил: «Коля – это же вождь краснокожих».

Юрий Николаевич во множестве делал наброски и писал акварелью. А в этом общежитии для работы художника, разумеется, не было ничего приспособлено. Однажды мы услышали из его комнаты жуткий грохот, прибежали, поскреблись. Заходим: огромная цветная лужа посередине – рухнул этюдник, разлилась банка с краской, – а по периметру комнаты следы Юрия Николаевича. Он ходил вокруг лужи и думал, что же теперь делать. Мы помогли с уборкой, конечно, и он был доволен.

Его состояние тогда было такое – день хорошо, день не очень. Иногда он не ходил рисовать, но не было такого, чтобы лежал в лежку. Вероятнее всего, испытывал какие-то недомогания, но не жаловался нам никогда.

Чуть позднее, тем же летом 1985-го, когда семья отдыхала в Звейниекциемсе, Ларин вдруг утратил способность речи, пусть и ненадолго; одновременно у него почти отнялась правая рука – хотя тоже вскоре восстановилась. «Об этом мне рассказала мама прямо на вокзале, когда я их встречала, – рассказывает Надежда Фадеева. – Она решила, что у Юры был микроинсульт».

Тогда же возобновились и усугубились проблемы с письмом – процесс этот становился мучительным: из текста выпадали или менялись местами буквы, порой недоставало сил закончить начатую фразу. Судя по сохранившемуся черновику письма, которое Ларин еще на рубеже 1984–1985 годов хотел отправить другу детства Юрию Мальцеву на Сахалин (мы не знаем, было ли оно в итоге отослано адресату), дисграфия развивалась у него на протяжении немалого времени. Едва разбираемым почерком на том листе было начертано: