Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Она с нашего первого знакомства удивительно мягко со мной общалась. Задним числом понимаю, что душа у нее тогда немного успокоилась. Конечно же, я относилась к ней с огромным пиететом. К тому же человек я миролюбивый, абсолютно не конфликтный.

Иногда мне удавалось гасить внутрисемейные вспышки, которые часто возникали по политическим поводам. Хотя они были едины в том плане, что Горбачев им всем нравился, а Ельцин категорически нет, но возникали схватки в связи с теми или иными историческими фактами. Анна Михайловна бывала совершенно непримирима, а у Юры имелись свои взгляды, свое знание. Схватки происходили нешуточные. Я порой недоумевала, но прятала свое недоумение и как-то слегка гасила эти споры.

Похоже, как раз миролюбие Ольги Арсеньевны (если даже не добавлять к нему психотерапевтические навыки) способствовало тому, что в итоге установился пусть и сложный, но устойчивый и приемлемый для всех баланс родственных отношений. В частности, не раз упоминаемая «другая Колина бабушка», как говорит Максакова, до самой смерти оставалась членом семьи:

Она приняла меня поначалу очень настороженно, опасаясь, как бы я не навредила ее единственному внуку. Но потом обошлось, подружились. Мы с Юрой бывали у нее на семейных приемах, меня погружали в атмосферу еще одной частной истории на фоне исторического процесса.

По мнению Ольги Максаковой, обретению общего равновесия способствовало еще и то, что они с новым мужем оба оказались при деле – каждый при своем. Что позволяло автоматически снимать с повестки отдельные раздражающие мелочи:

Юрий Николаевич был занят, он работал. В первые годы он ведь сам ездил в мастерскую и обратно – разве что я иногда его забирала по дороге домой. И в моей собственной работе был какой-то творческий полет.

Когда повествование начинает обретать очень уж благостные интонации, недоверчивый читатель вправе задаться вопросом: а что же именно нам недоговаривают? Сплошных идиллий не бывает, на всякую бочку меда найдутся свои вкусовые добавки. Да, разумеется, и в этом случае тоже, хотя Ольга Арсеньевна при описании событий склонна придерживаться философского настроя: