Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Средством для снятия глубочайшего стресса стало бы появление нового рабочего пространства, но эта проблема повисла без решения на многие месяцы. По чьему-то совету Ларин даже пытался перевестись из графической секции МОСХа (вернее, уже МСХ) в живописную – якобы это могло помочь в получении новой мастерской, но на практике хитроумный «лайфхак» не сработал. И хотя на работах, датированных 2005–2007 годами, постигшая художника бесприютность впрямую не сказалась – ни качественно, ни, пожалуй, количественно (некоторое снижение «производительности труда» объяснялось, скорее, ухудшением самочувствия, а не только изгнанием из мастерской), – однако полученная моральная травма оставалась ощутимой. А могла стать и еще ощутимее: со временем хозяйственное руководство Института нейрохирургии все настойчивее давало понять, что хранение картин в подведомственном подвале – дело все-таки временное и сомнительное, что идет строительство и надо бы поскорее освободить помещение. Ольга Максакова находила какие-то отговорки или отделывалась невнятными обещаниями, отдавая себе отчет, что перевозить живопись некуда. Мужу она про эти звонки не сообщала.

Сочтя, что хождения по коридорам правления МСХ результата все равно не принесут, Ларин обратился за помощью к влиятельным друзьям – Юрию Карякину и Владимиру Лукину. Первый, правда, к тому времени уже отдалился от властных структур и занимался исключительно писательством, но готов был помочь старому знакомому своими связями. Второй же, Владимир Петрович Лукин, был тогда на пике политической карьеры, занимая должность уполномоченного по правам человека в Российской Федерации. Их усилиями (сейчас трудновато установить, совместными или поочередными) кризис в связи с отсутствием мастерской удалось преодолеть.

Ту ситуацию Владимир Лукин в нашем с ним телефонном разговоре описал лаконично, без бюрократических подробностей:

Тогда мы с Юрой встречались очень часто, говорили об этом деле и заодно о его жизни. На какой-то стадии я позвонил тогдашнему мэру Москвы Юрию Лужкову, и, надо сказать, Лужков сразу откликнулся. Я объяснил ему, кто такой Юра, рассказал о его судьбе, и через некоторое время Лужков продавил распоряжение, по которому Юрию Ларину выдали мастерскую рядом с домом, в Новых Черемушках. Юра был очень благодарен, но я просто считал это своим долгом, товарищеским и даже человеческим, хотя бы потому, что мои родители тоже сидели в тюрьме – к счастью, они не были расстреляны… И после того мы с ним довольно часто встречались на выставках.

На практике, впрочем, устроилось все далеко не сразу. Как вспоминает Ольга Арсеньевна,

сначала предложили помещение где-то на выселках, дальше по Калужской линии метро, мы поехали смотреть, но оказалось, что там нужно самим строить лестницу, чтобы добираться до этого помещения. Юра был жутко зол и разочарован. И уже потом предложили помещение у метро «Академическая». Не очень близко, от метро Юриным шагом – минут двадцать. Большая Черемушкинская улица, одна из кирпичных пятиэтажек, нежилое помещение на первом этаже. Когда мы в первый раз туда приехали, я думала, что Юра откажется. Низкие потолки, плохой свет. Но, видимо, он тогда настолько устал без мастерской, что уже не было сил на дальнейшее ожидание.

На дворе стояла весна 2007-го; прошло ровно два года с того момента, как была покинута мастерская в Козицком.