Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Спустя несколько недель, в мае 1541 г., Ивану Бельскому удалось добиться от митрополита Иоасафа, чтобы тот «печаловался» перед великим князем за его брата Семена, и беглый князь (в Москве еще не знали, что он наводит татарскую рать на Русскую землю) получил официальное прощение и снятие опалы (увы, оно так и не пригодилось, но само говорит за себя – Иван Шуйский, понимая, к чему может привести это помилование, не смог ему воспрепятствовать). Наконец, под весьма благовидным предлогом («казанского дела для») решением Боярской думы Иван Шуйский с большой ратью был отправлен из Москвы во Владимир[331]. «Не восхотех под властью рабскою быти, и того для князя Ивана Васильевича Шуйсково от себя отослал на службу, а у собя велел есми быти болярину своему князю Ивану Федоровичю Белскому», – писал потом об истинной подоплеке этой «отсылки» Иван Грозный Андрею Курбскому[332].

Мог ли клан Шуйских молча смотреть на то, как реальная власть и влияние уплывают из их рук? Очевидно, что нет, хрупкое равновесие было нарушено, и ответная реакция с их стороны была неизбежна, тем более что Ивану Шуйскому было не занимать решительности и готовности пустить в ход силу. Находясь во Владимире, он поддерживал связь со своими единомышленниками и своей «партией» в столице и готовился к реваншу.

Его время наступило в самом начале 1542 г. В ночь на 2 января 1542 г. Иван Шуйский во главе большого отряда присягнувших ему на верность дворян и детей боярских изгоном прибыл в Москву, где заговорщики уже арестовали Ивана Бельского. Наутро его уже отправили в ссылку в Белоозеро, где спустя несколько месяцев он и умер (согласно сообщению составителя Постниковского летописца, князь «уморен бысть гладом, 11 ден не ел. Да на нем же чепей и желез, тягости, было пудов з десять»[333]. Классика жанра – Иван Бельский стал четвертым высокопоставленным узником, уморенным во времена «боярского правления» посредством «глада» и «железа»). В хоромах великого князя был арестован и затем отправлен в ссылку в Ярославль князь П.М. Щенятев, шурин И.Ф. Бельского и его советник, а И.И. Хабаров был схвачен на великокняжеском подворье и также сослан – в Тверь[334]. Наконец, посланные Иваном Шуйским новгородские дети боярские (они поддержали переворот, учиненный «партией» Шуйских, «всем городом», то есть всей служилой корпорацией) явились на митрополичье подворье и «начаша безчестие и срамоту чинити великую и камением по келие шибати», так что митрополит Иоасаф бежал от них на Троицкое подворье, где его новгородские мужи «с великим срамом поношаста» и «мало его не убиша», и только заступничество троицкого игумена Алексия спасло митрополита от позорной смерти[335]. «И бысть мятеж велик в то время на Москве», подчеркнул составитель Царственной книги, добавив к этому описание того, как бояре-заговорщики, ни во что не ставя юного государя, «как князя Ивана Белского имали», явились к нему в спальню «не по времени, за три часы до света, и пети у крестов заставили». Когда же к перепуганному насмерть мальчику пришел митрополит, то бояре вломились в комнату к великому князю «шюмом» и «сослаша митрополита в Кирилов монастырь» (Кирилло-Белозерский монастырь. – В. П.)[336].

События 2–3 января 1542 г. стали своего рода апогеем «дворских бурь» эпохи «боярского правления». Ни до, ни после этого никто из бояр при поддержке своих единомышленников и дворян не пытался больше силой разрубить клубок противоречий при дворе и вокруг персоны государя, поставив его под свой контроль и вооруженной рукой устранив конкурентов, не прибегая при этом ни к одобрению Боярской думы, ни к формальному приказу со стороны юного монарха. Грубая сила и готовность ее применить, не стесняясь ничем, – вот те факторы, которые сыграли определяющую роль в развязке этой интриги, и, пойдя на такой экстраординарный шаг в духе столетней давности «войны из-за золотого пояса», Иван Шуйский нарушил все писаные и неписаные законы и традиции, определявшие порядок принятия решений при московском дворе. И, вне всякого сомнения, пережитое Иваном Васильевичем в эту роковую ночь и утро навсегда впечаталось в его сознание и мироощущение. Трудно не согласиться с Д.М. Володихиным, который писал по этому поводу, что «Иван Васильевич надолго остался без добрых наставников и усвоил худшие уроки того времени», когда «кровопролитие, предательство и обман совершались на глазах у мальчика, и он жадно впитывал этот жизненный опыт»[337].