Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Однако это доминирование покоилось на шатком фундаменте. Боярин Д.Ф. Бельский отнюдь не собирался мириться с неудачей своей «партии» и исподволь готовил реванш. Выше мы уже отмечали, что шурин князя Дмитрия Иван Челяднин сделал после 1538 г. отличную карьеру и вошел в думу, не говоря уже о том, что и при дворе они занимал чрезвычайно почетную и важную должность конюшего. Кроме него, весной 1540 г. в думе появился и князь Ю.М. Булгаков-Голицын – тот самый, из-за которого разгорелся весь сыр-бор осенью 1538 г.[315] На свою сторону ему удалось привлечь новопоставленного митрополита Иоасафа (того самого Иоасафа Скрипицына, крестившего в 1530 г. Ивана Васильевича), который, похоже, тяготился стремлением Ивана Шуйского к всевластию и не мог простить ему грубое вмешательство в дела церкви.

Однако более важным показателем того, что положение Ивана Шуйского нельзя назвать прочным, становится растущий вал местнических споров, который приходилось разбирать Боярской думе под его «председательством». Данные справочника Ю.М. Эскина показывают, что если в правление Елены Глинской было всего лишь два случая местничества, причем один из них носил явно сомнительный характер, то на 1539–1540 гг. приходится сразу 12, из них на 1540-й – 9[316]. А.А. Зимин считал, что рост числа местнических случаев был связан с вхождением во времена «боярского правления» служилых княжат в состав думы, и когда они сравнялись по своему статусу со старомосковскими боярскими родами, местничество стало распространяться подобно лесному пожару[317]. Правда, этот его вывод противоречил приводимым им же данным о неуклонном «окняжении» Боярской думы при Василии III[318], и как сочетались два этих положения, исследователь не пояснил. А вот тезис М.М. Крома о том, что поток местнических дел, захлестнувший «правительство» в конце 30-х гг. XVI в., объясняется тем, что при московском дворе в «регенство» В.В. и И.В. Шуйских отсутствовал четко функционировавший механизм регулирования отношений между отдельными аристократическими родами[319], выглядит вполне приемлемым. В самом деле, что Василий Шуйский, что его брат Иван, несмотря на все их попытки закрепить свой доминирующий статус при дворе, все же не обладали необходимым статусом, и их власть не имела ореола сакральности (подобно власти самодержца – о чем мы уже вкратце писали прежде), чтобы подменить собой великого князя, – все прекрасно понимали, что сказанное и сделанное от имени малолетнего Ивана IV не имеет к нему никакого отношения.

Новый политический кризис и смена актеров на сцене московского политического театра была неизбежна. Вопрос был только в том, как долго Иван Шуйский сумеет удержаться на вершине горы. И точкой его отсчета можно считать 25 июля 1549 г., когда по «печалованию» митрополита Иоасафа великий князь (а на деле, конечно же, Иван Шуйский) снял опалу с Ивана Бельского[320]. О реакции Ивана Шуйского на помилование князя Бельского составитель «Летописца начала царства» отзывался в следующих выражениях – князь Иван «на митрополита и на бояр учал гнев держати и к великому князю не ездити, ни з бояры советовати о государьских делех, и земских»[321]. Не к тем ли дням относится знаменитая фраза Ивана Грозного: «Князь Иван Шуйской седит на лавке, локтем опершися об отца нашего постелю, ногу положа на стул, к нам же (Ивану и Юрию. – В. П.) не приклоняяся не токмо яко родительски, но ниж властельски, рабское же ниже начяло обретеся»?[322]