Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Но не только это нужно принимать в расчет – если исходить из того, что на протяжении первых лет своей жизни Иван находился под опекой митрополита Даниила, известного своей начитанностью и любовью к книгам, то можно с высокой степенью уверенности предположить, что митрополит, наставляя своего подопечного на путь истинный, постарался внушить малолетнему княжичу азы царского образа поведения и мыслей. И как теперь малолетний великий князь, уже начавший ощущать себя личностью, и личностью непростой, а царственной, мог воспринимать все то, что происходило вокруг него? «Мальчик чувствовал, что к нему лично, формально – властителю державы, не проявляют должного почтения, – продолжал далее Д.М. Володихин рисовать психологический портрет Ивана Васильевича, – в нем видели марионетку». И, завершая свою характеристику, он подытоживал: «Натерпевшийся с детства безвластия и неуважения, государь Российский ничего не забыл и обид не простил… В будущем никакая сила не заставит потускнеть в его сознании впечатления детства – столь яркие и столь трагические»[338].

И ведь это еще не все. 9 сентября 1543 г. произошел еще один безобразный случай, который еще раз подчеркнул бессилие Ивана и его неспособность настоять на своем и защитить своего любимца перед лицом разгневанных бояр. Пожалованный накануне в бояре Ф.С. Воронцов подвергся нападению со стороны братьев Шуйских и их сторонников (Иван Шуйский к тому времени уже умер, и верховодил в его «партии» теперь лишенный его талантов и ума троюродный брат Андрей – тот самый Андрей, с бестолковых и непродуманных действий которого и началась эпоха «дворских бурь» в декабре 1533 г.).

Андрей Шуйский с подельниками вторглись в государеву палату и напали на Воронцова, «биша его по ланитам и платье на нем ободраша и хотеша его убити». Перепуганный насмерть Иван Васильевич послал за митрополитом Макарием (кстати, ставленником Шуйских – именно он сменил неугодного Ивану Шуйскому Иоасафа), однако заговорщики «митрополита затеснили и манатью на нем с ысточники изодрали», а присланных вместе с Макарием бояр И.Г. и В.Г. Морозовых «в хребет толкали». Правда, поступить с Воронцовым так же, как это сделал Василий Шуйский с дьяком Мишуриным, Андрей Шуйский все же не посмел – есть разница между безродным дьяком и пусть и нетитулованным, но все же знатным аристократом и старой боярской московской фамилией. Однако опозорить Воронцова ему было под силу, что он и сделал вместе со своими единомышленниками – боярина «сведоша… с великого князя сеней с великим срамом, бьюще и пхающе на площади», после чего сослали в Кострому. Иван пытался договориться с Шуйскими, чтобы Воронцова отправили на службу в Коломну, однако бояре не прислушались к его голосу и сделали так, как считали нужным[339].

Бояре преподали Ивану Васильевичу еще один урок, показав ему, кто он таков на самом деле и где его место в их представлении. Между тем М.М. Кром обратил внимание на любопытный факт. Сам Иван позднее вспоминал о Василии и Иване Шуйских как о последних своих опекунах, тогда как И.Ф. Бельского и Ф.С. Воронцова именовал «болярами нашими и угодными нам» и подчеркивал, что он держал их «в приближеньи», «жаловал» их и «берег». «Таким образом, – резюмировал историк, – в какой-то не поддающийся точному определению момент между 1538 и 1540 гг. опека ушла в прошлое»[340]. Мальчик взрослел стремительно, не по годам, что и немудрено – талантами его Господь не обделил, а в тех условиях год за два шел, если не за три. Заносчивый же и откровенно недалекий Андрей Шуйский в своей гордыне на это внимания не обратил. За это он очень скоро и поплатился.

«Нельзя не заметить, как по мере разрастания политического кризиса 1530—1540-х гг. происходила эскалация насилия и участники придворной борьбы постепенно переходили все рамки приличий», – такую особенность развития борьбы за власть вокруг трона малолетнего государя отмечал М.М. Кром[341], и не принять такую точку зрения трудно. В самом деле, на первых порах все вопросы решались тихо, без выноса сора из избы – опальные попадали в темницу и там, забытые всеми, рано или поздно умирали. Жестокое подавление мятежа Андрея Старицкого, который сам по себе был в значительной степени инспирирован «правительством» Елены Глинской и Боярской думой, открыло ящик Пандоры. Следующий шаг был сделан Василием Шуйским, который расправился безжалостно с дьяком Мишуриным, причем казнь дьяка была обставлена так, что не оставляла сомнений в ее позорящем личность казненного характере. Отравление Елены Глинской (более чем вероятное, на наш взгляд) обозначило еще одну черту, которая была перейдена в ходе этой борьбы. И, наконец, вершина, апогей кризиса – вооруженный переворот, этакое пронунсиаменто 2–3 января 1542 г., когда одна из придворных группировок сделала ставку на вооруженный захват власти.