Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

Биография Ивана Владиславовича щедра на эпизоды, когда шаги его, выглядящие эгоистичными и не вполне благородными, на деле оборачиваются выгодой или спасением для других. В печати сталинского времени Жолтовский фигурировал как борец против «обезличенного коробчатого схематизма конструктивистской архитектуры», наряду с ленинградцами И. А. Фоминым и В. А. Щуко[79]. Бывший конструктивист, а впоследствии один из сотрудников мастерской Жолтовского, К. Н. Афанасьев передает его слова о Константине Мельникове: «Знаете, Мельников подходит и тоже говорит, что классикой занимается. Голые цилиндры – ха-ха! Нонсенс был»[80]. Но в 1944 году Иван Владиславович будет хлопотать о присуждении Константину Степановичу степени доктора архитектуры «без защиты диссертации»[81]. В годы же собственно «борьбы» возможностей публично высказываться о своих оппонентах у Жолтовского почти не было. Сама практика архитектора становилась формой протеста, и этот протест являл собой «редкий случай художественной, то есть честной критики конструктивизма»[82]. Вероятно, поэтому после разгрома конструктивистов многие из них «решили пойти к Жолтовскому»[83].

Впрочем, связывать «выживание» нашего героя в трудные периоды исключительно с его творческой находчивостью и профессиональными качествами было бы наивно. По-видимому, круг властных симпатизантов (и неизбежно – покровителей) Жолтовского не ограничивался А. В. Луначарским. На такую роль претендует и Авель Енукидзе, который в 1933 году обратился к Ивану Владиславовичу с просьбой помочь скульптору И. Д. Шадру в работе над надгробием Надежды Аллилуевой. Супруга Сталина приходилась Енукидзе крестницей, так что в этом заказе было много личного. По свидетельству того же К. Н. Афанасьева, Жолтовский откорректировал пропорции гермы и разработал шрифтовую композицию[84]. В конечном счете наш герой действительно найдет общий язык с советским режимом и освоится в предлагаемых им условиях. Но это не значит, что они его всегда и полностью устраивали.

Глава четвертая, в которой герой пытается сменить обстановку

Жолтовский только и рассказывает всем, что плохая погода и что он уезжает в Италию.

Алексей Щусев[85]

Осенью 1922 года Жолтовский встретился в Кремле с секретарем ЦИК СССР А. С. Енукидзе. О предмете их разговора известно из сохранившейся записки Ивана Владиславовича, в которой он предлагал Советскому правительству ни много ни мало приобрести знаменитую Виллу Ротонда в окрестностях Виченцы с целью размещения в ней Русского художественного института – по примеру Французской академии искусств на Вилле Медичи и аналогичных художественных резиденций других стран[86]. Стоит сказать, что такие представительства обычно локализовались в итальянской столице, а не в провинции. Жолтовский, конечно, не мог не знать, что в мае 1917 года, на волне революционного энтузиазма, Совет ИАХ обсуждал возможность создания в Риме Русской академии художеств (дальше слов дело не пошло). Сложнее утверждать, знал ли он о том, что вилла, действительно долго стоявшая в запустении, уже десять лет как приобретена в собственность семьей Вальмарана и не продается.

Фанатичная влюбленность в шедевры Палладио, должно быть, направляла Жолтовского в выборе объекта. Но могла ли она одна толкать его на изумительные по самоотверженности предложения материального толка? Жолтовский сообщил Енукидзе, что идея учреждения русского института в Италии возникла у него задолго до революции и лишь косность старого режима не позволяла ей воплотиться в жизнь. Еще в прежние времена специально для финансового обеспечения своей затеи приобрел он лесное имение в Нижегородской губернии. И вот теперь Жолтовский предлагал советскому руководству принять эти угодья в качестве доли уставного капитала фонда, который надлежало специально создать для финансирования института. В счет того же фонда передавал Жолтовский и свою личную библиотеку, включавшую уникальные издания. Он был готов на любые жертвы ради осуществления плана, суть которого состояла в создании своего рода «эксклава», куда сам Жолтовский мог бы релоцироваться, не теряя советского подданства и покровительства важных лиц в Кремле.

Даже в условиях ранних 1920-х этот план обладал выраженными признаками авантюры. Нельзя удивляться тому, что коллегия Наркомпроса, рассмотрев его надлежащим порядком, сообщила о несвоевременности учреждения Русского художественного института «по состоянию финансов республики»[87]. Характерно, что этот вердикт отнюдь не охладил пыла Ивана Владиславовича в намерении выехать в Европу. По-видимому, он изначально предполагал несколько вариантов развития событий и, потерпев неудачу с фантастическим русским институтом на всемирно известной вилле, двинулся к заветной цели иным путем. Прежде чем рассказать, каким именно, обратимся к причине, толкавшей Жолтовского на чужбину.