Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

В ноябре тщетность затеи Жолтовского по организации Русского художественного института стала фактом. Именно поэтому он активно включился в работу над выставкой, вернее в борьбу за получение соответствующего заказа. Хотя все сроки выполнения конкурсного проекта были Жолтовским провалены, именно его работе было отдано предпочтение[96]. В основу его проекта общей планировки выставочной территории была положена идея о том, что архитектура в данном случае не должна привлекать к себе особенного внимания, а призвана «служить фоном для экспонатов и дополнять перспективу окружающей природы»[97]. Одновременно Ивану Владиславовичу было поручено проектирование ряда павильонов (названия приводим по архивному акту. – Авт.

) – «Животноводства», «Сельскохозяйственных машин и орудий», «Поля и луговодства», «Научно-просветительного». Едва ли здесь обошлось без веского слова поддержки со стороны А. В. Щусева, в чьи обязанности как главного архитектора выставки входило проектирование благоустройства территории, а также павильонов, «за исключением порученных И. В. Жолтовскому»[98]. По свидетельству архитектора Виктора Кокорина, входившего в группу помощников Жолтовского, Щусев однажды в сердцах воскликнул: «Иван Владиславович не посоветовался со мной, размахнулся, а что из этого выходит, ему-то все равно, а я и защищай, и за разработку плана отвечай»[99].

Под предлогом тесноты помещений Главвыставкома проектные работы было дозволено перенести на квартиру Жолтовского, а оплата производилась из расчета 33 копеейки золотом за каждую кубическую сажень для эскизного проекта и 35 копеек золотом – для рабочего чертежа[100]

. Сотрудников для своего импровизированного архитектурного бюро Жолтовский отобрал из круга своих служебных знакомых и учащихся ВХУТЕМАСа. Для него была важна атмосфера интеллигентной церемонности, которая могла возникнуть и поддерживаться только при условии общности культурных запросов и ценностных установок. В воспоминаниях С. Н. Кожина читаем:

Им были выбраны архитекторы: [С. Е.] Чернышев, [П. А.] Голосов, [В. Д.] Кокорин, [А. Л.] Поляков, [Н. Я.] Колли, [М. П.] Парусников и я. Обычно собирались ‹…› часов в восемь-девять вечера. Также обычно Иван Владиславович спрашивал:

– Не хотите ли чего-нибудь покушать?

– Нет, спасибо, – отвечали пришедшие хором.

– Так, может быть, вы выпьете чайку?

– Спасибо, нет. Может быть, попозже…

– А вот у меня табачок хороший, – продолжал Иван Владиславович. – Это очень хорошо для вашей трубочки.

От хорошего табака не отказывались и, закурив, усаживались на приготовленные стулья. Начинался разговор самого общего характера: о текущих новостях, о театре и прочем[101].

Несмотря на «инструментальный» смысл этой работы, выступавшей также своеобразным резюме всей деятельности Жолтовского первых послереволюционных лет, она оказалась одной из знаковых для его биографии. Во-первых, в павильонах и сооружениях выставки группе Жолтовского удалось предложить любопытную версию модернизации классики с явным оттенком конструктивизма. Но «современность» этих форм при ближайшем рассмотрении оказывается целиком выведенной из разных исторических источников, которые Жолтовский остроумно сочетает друг с другом. В частности, оформлявшая вход на выставку двухпролетная арка представляла собой реконструкцию веронских Львиных ворот (Porta Leoni), но в обработке порталов материализована в объеме изящная фантазия в духе помпейских фресок – с тонкими стойками взамен колонн.

Во-вторых, коллектив сотрудников, сложившийся вокруг Жолтовского в связи с работой над выставкой, стал прообразом мастерской-школы, к созданию которой он будет идти в течение нескольких десятилетий. Как мы знаем, в конце 1920-х годов С. Н. Кожин и М. П. Парусников войдут (наряду с Г. П. Гольцем и И. Н. Соболевым) в его знаменитую «квадригу».