Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

Он был далеко не единственным, кто в момент крушения старой России сделал ставку на будущее и на возможность сотрудничества с большевиками. Ограничившись только сферой культуры и искусства, можно сказать, что через этот опыт прошли многие, даже не питавшие особых иллюзий в отношении целей и методов красных. Широко известен случай Ф. И. Шаляпина, назначенного в 1918 году художественным руководителем бывшего Мариинского театра и удостоенного звания народного артиста республики, но четыре года спустя под предлогом зарубежных гастролей перебравшегося на Запад. Использовал свою служебную командировку для выезда из страны искусствовед и бывший сотрудник Наркомпроса РСФСР П. П. Муратов, участник Всероссийского комитета помощи голодающим (Помгол), основатель Общества итальянских исследований Studio Italiano. Есть основания считать, что они были знакомы с Жолтовским: повторим, что в «Образах Италии» Муратов очень лестно отзывался о нашем герое. С Помголом были связаны многие московские италофилы – М. А. Осоргин, Б. К. Зайцев, А. К. Дживелегов, Б. А. Грифцов. Первые двое после разгрома комитета и краткосрочного ареста эмигрировали. В литературе можно встретить упоминания о том, что последовать их примеру намеревался и А. Г. Габричевский[88]. Тогда же, в 1922 году, уехал из России под предлогом научной командировки Е. Д. Шор, близкий сотрудник Жолтовского в Наркомпросе и ГАХН, впоследствии получивший известность как крупный израильский публицист и музыкальный деятель.

Если вспомнить о времени отплытия «философского парохода»[89], то 1922-й можно будет назвать годом «исхода» интеллигенции из Советской России. Социально-политические рамки жизни в стране становились все более жесткими, а в профессиональной сфере формировалась невыгодная для Жолтовского конъюнктура. Один из основателей ЛЕФа Борис Арватов в программной работе «Искусство и классы», вышедшей в 1923 году, назвал его «реакционнейшим русским архитектором»[90]

. Ничего хорошего в будущем это не обещало, и Жолтовский в такой обстановке не мог ощущать себя комфортно, несмотря на карьерный успех первых лет и занимаемые должности. Пример знакомых, по всей вероятности, вдохновлял его на отъезд.

Неудача с организацией Русского художественного института не остановила Ивана Владиславовича, а заставила искать другие основания и альтернативные источники денежных средств для путешествия. Первая часть проблемы была решена через Академический центр Наркомпроса (т. е. через Луначарского): осенью 1923 года Жолтовский отправился в научную командировку как исследователь архитектуры; жена Вера Алексеевна, брак с которой он заключил незадолго до поездки, была оформлена в качестве личного секретаря[91]. Необходимые денежные средства, по-видимому, появились у Жолтовского благодаря гонорару, полученному за работы по проектированию сооружений Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки 1923 года.

Первое заседание инициативной группы архитекторов Москвы по вопросу организации выставки прошло 12 июля 1922 года. И. В. Жолтовского среди участников не было, что представляется вполне естественным: он тогда обдумывал план выезда из страны под предлогом устройства Русского художественного института. 5 октября было решено пригласить на должность главного архитектора выставки Алексея Щусева[92], что легко объясняется его высоким положением в профессиональной иерархии: он был председателем Московского архитектурного общества (МАО), а именно к этой организации апеллировал Главвыставком с просьбой «выдвинуть из своей среды авторитетное лицо для руководства строительством выставки»[93]

. В протоколе заседания от 27 октября зафиксировано предложение члена Главвыставкома С. М. Кузнецова заказать проект ситуационного плана кому-либо из именитых архитекторов. Именно здесь впервые появляется фамилия Жолтовского: комитет постановил «просить академиков архитектуры В. А. Щуко, И. В. Жолтовского, И. А. Фомина, архитекторов С. Е. Чернышева и И. А. Голосова принять на себя исполнение проекта ситуационного плана и зданий выставки», назначив срок исполнения 26 ноября и ассигновав на эти работы 15 млрд рублей (т. е. по 3 млрд за каждый проект)[94]. Часть средств была выплачена в качестве аванса уже в начале ноября, причем академики архитектуры (Щуко, Фомин и Жолтовский) получили половину суммы, а не обремененные званиями Чернышев и Голосов – только по 1 млрд[95]. По сути, это значило проведение именного конкурса среди опытных мастеров одновременно с открытым конкурсом, объявленным ранее и имевшим скорее политическое значение. Для архитекторов это была первая после почти десятилетнего промежутка, связанного с войной и революцией, возможность принять участие в разработке по-настоящему масштабного проекта и даже с перспективой его осуществления.