Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Мало-помалу я стала привыкать к одиночеству. Занималась, читала одна. Брала уроки на фортепьяно у Александры Николаевны Каризны. Иногда оставалась на целый день у княгини; давала урок Наташе, которая все больше и больше ко мне привязывалась. В это время сделал мне предложение один инженер через своего дядю, инженерного генерала. Иван Алексеевич всех нас разбранил, зачем в его доме заводят сватовство, и что я за невеста, и не затем я у него в доме, чтобы замуж выходить, а чтобы учиться. Я молодого человека знала очень мало, он бывал в доме редко и потому отнеслась ко всему равнодушно. Дело это так и угасло в самом начале.

Незадолго до рождества приехал в Москву мой отец, просил Ивана Алексеевича отпустить меня с ним домой, говорил, что я совсем отвыкла от своих и что родные желают меня видеть. Иван Алексеевич согласился, с условием, чтобы к весне меня привезли обратно.

Праздник рождества я встретила в Корчеве и в продолжение святок участвовала во всех увеселениях, которые давались в нашем городке и у соседних помещиков. Обеды, вечера с танцами и фантами, с домашними спектаклями, поездки, наряды, суета, казалось мне, более утомляли меня, нежели занимали, несмотря на то что все было радушно, по-домашнему между помещиками, с давних лет между собою знакомыми. Разговоры в гостиных казались мне ни на что ненадобными. Молодых девушек, которых знала с детства, я чуждалась, в иных виделась мне натянутая застенчивость, в других — излишняя развязность. Они поверяли мне свои сердечные тайны, толковали о молодых людях нашего круга; в числе их было много егерских офицеров, полк которых стоял в окрестностях нашего городка. Когда же я обращала разговор на привычные мне интересы, они равнодушно говорили: «Охота тебе, Танечка», — или что-нибудь в этом роде.

Я не замечала, что в моем настроении была своего рода крайность, мешавшая мне относиться ко всему просто и находить наслаждение в удовольствиях, свойственных моему возрасту; мне казалось, что дома я отдыхала от съездов. В моей комнате меня всегда ждала Маша и затопленная печка. Мы садились с Машей к огоньку, я рассказывала ей, как что было, или посвящала ее в высшие интересы жизни. По привязанности ко мне, она старалась уяснить себе мои, вероятно, мне самой не совсем ясные фразы. Потом, веруя в меня безусловно, своими суждениями приводила в недоумение и страх свою мать, которой высшие интересы составляло хозяйство и искусство печь булки и круглые пироги с яйцами и курицей, которыми мы у нее объедались.

Маша проводила у меня целые дни, а иногда и ночи, несмотря на то что дом их был забор о забор с нашим домом, а огороды разделял только легкий плетень.

Саша писал мне часто, по-прежнему, но тон и содержание его писем были иные. Все письма его были наполнены рассказами об университете, товарищах, их сходках, его влиянии; о чувствах же дружбы, о тоске по мне — ни слова. Перед Новым годом Саша писал мне:^{2}