Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

— Велико ли это семейство?

— У Варвары Марковны три сына и четыре дочери. Одна замужем, а три живут с нею, еще молодые девушки. Это очень образованное семейство; оно принадлежит к высшему кругу общества. Варвара Марковна замечательно умная, добрая и деятельная старушка. Она сама заведывает всем хозяйством и обширной фабрикой, на которой работают миткаль, кисеи и холстинки; встает рано и каждое утро в легкой таратаечке, в одну лошадку, объезжает все работы, а за непорядки строго взыскивает.

Слушая Катеньку, я заснула.

Солнце стояло высоко, когда я вошла в гостиную, где нашла княжну и Катеньку за пяльцами. Они вышивали яркими берлинскими шерстями ковер. Это была любимая работа княжны.

Мне у княжны жилось хорошо, я была из юных одна, меня любили, не стесняли, мной утешались, я делала, что хотела: читала, гуляла, купалась; сумерками бегала с горничными по широкому двору в горелки и качалась на качелях. Княжна, сидя у растворенного окна, забавлялась, глядя, как я стремглав неслась в горелках или едва не перекидывали меня через перекладину качелей; а Катенька в страхе часто кричала в открытое окно:

— Уймись, ради бога, истерзалась, глядя на тебя.

Страх ее забавлял меня, я бежала быстрей и просила качать меня выше.

Недели через две княжна собралась ехать в Демьяново и меня брала с собою.

День был праздничный и приемный.

Сердце у меня сильно билось, когда мы подъехали к крыльцу большого каменного дома, стоявшего во дворе; за домом виднелся парк, вдали фабрика.

Из залы мы вошли в широкий коридор, в конце его тремя широкими ступенями спустились в летнюю гостиную. В раскрытые окна этой комнаты виднелись деревья парка, в растворенные стеклянные двери, в уровень с паркетом, пестрел цветник, затопленный цветами, наполнявшими своим ароматом всю комнату.

В гостиной было много посетителей. На двух ломберных столах играли в карты и слышались разговоры, большею частию на французском языке.

Когда мы вошли в гостиную, из-за одного зеленого стола приподнялась с дивана небольшого роста полная старушка, в распашном капоте из английской холстинки, без чепчика, с коротко остриженными волосами, уже поседевшими.

Это была Варвара Марковна Мертваго,

Веселый, проницательный взор ее показывал доброту, просветленную умом, выходящим из ряда умов обыкновенных, и самостоятельный характер.

Положивши на стол карты, которые держала в руках, она пошла нам навстречу так просто, так приятельски, что с первого взгляда на нее я почувствовала к ней уважение и душевную близость.

Княжна представила ей меня, шутя называя своей дочерью. Варвара Марковна, ласково улыбаясь мне, отвечала княжне: «Право? как же это так, княжна?» Потом, показывая мне рукою на сидевшую подле нее на диване высокую, стройную девушку, брюнетку с несколько резкими, выразительными чертами лица, одетую в белое платье, сказала:

— Дочь моя, Катерина Дмитриевна.

Молодая девушка, вставши с дивана, приветливо, но как бы покровительственно подала мне руку и, обратись к княжне, смеясь, говорила:

— Откуда это вы, ваше сиятельство, приобрели себе дочку?

Княжна ей отвечала какой-то шуткой. Поговоривши с княжной, Катерина Дмитриевна предложила мне идти в сад, где находилось молодое общество.

Никогда не робела я так, как проходя цветниками, аллеями, пробираясь между деревьями к этому молодому обществу. Вскоре до слуха моего донесся говор нескольких голосов, смех, и замелькали из-за густых лип белые и цветные платья, мундиры инженеров, блеснули серебряные эполеты и открылась среди тенистых деревьев лужайка, на которой молодые девушки и молодые люди, — одни сидели на скамейках, другие стояли; дети бегали, играли в серсо, волан. Два очень молодые инженера пробовали прыгать на веревочной сетке, натянутой на четырехугольный деревянный сруб четверти на две вышиною от земли. Не удерживая равновесия, они часто падали, что возбуждало всеобщее удовольствие.

Катерина Дмитриевна представила мне двух меньших сестер своих, переименовала всех присутствующих, потом, указывая на меня, добавила:

— А ее зовут Танюшей, теперь знакомьтесь.

Сказавши это, она опустила мою руку и стала весело говорить то с тем, то с другим с каким-то авторитетом. Приемы ее были благородны и до того самобытны, что рельефно выдвигали ее из числа всех.

Мне оставалось вмешаться в веселую толпу, взоры которой на мгновение сосредоточились на мне.

Я была смущена, чувствовала себя в среде мне чуждой, новой и, не зная, как в ней найтиться, сочла за лучшее отнестись ко всем холодно.

На все вопросы я отвечала так коротко и сухо, что вскоре меня оставили в покое, и только изредка, как бы вспомнивши о моем присутствии, кто-нибудь из вежливости принужденно обращался ко мне с ничтожной фразой.