Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

По желанию матушки иногда я оставалась у нее ночевать. Спала я в ее комнате, на одной постели с старшей сестрой Вадима Оленькой, которую очень любила.

29 июля, только что все легли спать, как послышалось в доме движение, затем шум и радостный крик: «Доша, Доша!» (так называли в семействе Диомида). Матушка торопливо встала с постели, накинула на себя копот и поспешно пошла встречать Диомида; за ней, набросивши на себя платье, побежала Оленька, сказавши мне: «Одевайся скорее, Таня». Оставшись одна в темноте, я встала с постели, надела на босую ногу башмаки, а на себя свою холстинковую блузу и, стоя у кровати, раздумывала, идти ли ко всем или остаться тут, как услышала за дверью юный, твердый голос Диомида: «Где же Таня? — говорил он. — Представьте меня ей». С этими словами дверь в спальную растворилась, и при свете свечи, горевшей в другой комнате, я увидала высокого, стройного молодого человека, в голубом мериносовом бешмете, с серебряными снурками.

Я стояла у кровати, чуть дыша от душевной тревоги. «Это невеста Вадима, — сказал Диомид, быстро подходя ко мне и ласково, протяжным голосом добавил: — Какая крошка!» (так названье крошки он и оставил за мной)

Его тихий, кроткий голос успокоил меня несколько.

— Что же это мы остаемся в полутьме, — говорил Диомид, — пойдемте на свет, дайте нам познакомиться, — и, взявши меня за руку, привел в диванную, где сестры уже встали, были одеты, все семейство сошлось и во всех комнатах горели свечи.

Не опуская моей руки, Диомид пристально посмотрел на меня и, улыбнувшись, сказал:

— Мне кажется, я увидал вас после долгой разлуки, а вам?

Взглянувши в глаза Диомиду, устремленные на меня с той нежностью, с которой смотрят на симпатичного нам ребенка, ответила тихонько:

— Также.

— Что же это, — весело продолжал Диомид, крепко пожавши мне руки, — мы точно чужие, говорим друг другу вы, ведь мы с тобой свои, друзья, милая крошка Таня, не так ли? да?

— Да, — отвечала я и, придумывая, какое бы название прибавить к имени Диомида взамен данного им мне прозванья «крошка», всматриваясь в него, как-то безотчетно, не подумавши, добавила: — Прелесть Доша.

И действительно, Диомид был очень хорош собою. Взор его темно-карих глаз был полон огня и задушевности. Довольно большой рот с полными губами выражал сильную волю, энергию и мужество, между тем как в улыбке и в нем во всем разлита была та ясность и та детская грация, которая влечет, вызывает доверие. Когда он говорил одушевленный какой-нибудь идеей, в голосе его и во взоре было столько искренности и обаяния, что многие покорялись их влиянию. При светлом уме он был глубоко религиозен. Из этого основания истекал весь образ его жизни. Диомид нежно любил мать и все семейство свое, с чувством вспоминал о своем детстве, о лишениях, на которые обрекала себя мать его ради детей своих, о жертвах, приносимых братьями и сестрами, и всегда говорил, что семейству своему он обязан лучшей частию самого себя. В семейных отношениях он видел основу гражданского общества и смотрел на них с большим уважением.

К недостаткам Диомида можно отнести чрезмерную вспыльчивость. Вспыливши, он забывал все. Глаза его, сверкнувши, потухали, становились грозны и темны, огонь сосредоточивался в груди. В спорах иногда он до того разгорячался, что иногда разрывал на части носовой платок.

Вадим очень желал, чтобы Диомид сблизился со мною. В первых числах августа я писала Вадиму между прочим:

«Ты хотел, чтобы мы с Диомидом полюбили друг друга, мы и подружились, но не потому только, что тебе так хотелось, а по взаимному влеченью.

Сегодня утром, пока маменька хлопотала по хозяйству, Доша долго ходил со мной по двору, — рассказывал мне о своем детстве, о страданиях, вынесенных семейством в Сибири, о минуте вашего освобождения, поездке из Тобольска в Москву, — и доверил свои планы в настоящем».

Небольшую часть разговора со мною Диомид поместил в двух статьях в «Очерках России»[125]. Одна — письмом к редактору под названием «Воспоминания о Сибири и Казани», другая просто «Воспоминания о Сибири»[126]^{4}.

«Письмо из Казани, — писал он, — пробудило в душе моей, брат и товарищ детства моего, воспоминания первых лет нашей юности. Вспомнилось мне, как мы приближались к Казани.

Был теплый летний вечер, солнце закатывалось, дорога шла молодым дубовым лесом. Как ждали мы, когда откроется перед нами город. С каким вниманием всматривались в полосу зданий, когда направо открылся перед нами город, как хотелось добраться до него до ночи, и с детским любопытством смотрели на громаду зданий. До этих пор мы не видали ни одного города, такого обширного, такого великолепного. Казань удовлетворяла нашим мечтам о городах».

Далее Диомид делает исторический очерк Казани, бросает взгляд на ее значение и, сказавши несколько слов о ее промышленности, опять обращается к личным воспоминаниям.