Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

В Москве мы остановились, по обыкновению, у княжны Анны Борисовны. Спустя несколько дней матушка повезла меня в пансион m-lle Данкварт. Дом, в котором тогда находился этот пансион, был большой, трехэтажный и стоял глубоко во дворе; по обеим сторонам его тянулись узкие, длинные флигеля, так же как и дом окрашенные в желтую краску. Позади дома виднелся большой тенистый сад.

Я еще не понимала отчетливо, что меня ожидает в пансионе, но сердце точно упало, когда мы подъехали к парадному крыльцу, когда перед нами распахнулась широкая дверь в сени и как бы поглотила нас. По широкой лестнице мы поднялись в бельэтаж и вошли в обширную залу. В гостиной нас приняла содержательница пансиона, m-lle Данкварт, плотная, среднего роста, и ее помощница m-lle Фишер, высокая, тонкая, гибкая, отличная пианистка, одна из лучших учениц Гуммеля. Печать официальности и холода лежала на всех предметах и лицах; какой-то гул отдавался по всему дому от шагов ходящих людей, гул этот мешался с голосами говоривших и со звуками нескольких фортепьян, на которых тоскливо твердились экзерсиции^{1}. Пока мы сидели в гостиной, и велись условия и переговоры. От страха и замиранья сердца я окаменела до того, что даже не заплакала, когда матушка, простившись со мной, оставила меня в пансионе.

В классной комнате меня обступила толпа девочек. Они с любопытством осматривали меня с головы до ног и, разговаривая между собой вполголоса, называли «новенькой».

Несколько взрослых девушек из старшего класса приотворили немного дверь, посмотрели на «новенькую» и равнодушно опять ее закрыли.

Я походила на дикого зверька, попавшего в клетку. Чувство одиночества и чуждости до того охватило меня, что когда я пришла в дортуар спать, то, истерично рыдая, упала на постель, обняла свои подушки, как будто они со мной делили горе чужбины, и не могла утешиться даже пряниками и сотовым медом, привезенными с моими вещами, которыми, уговаривая меня не огорчаться, угощала Костенька — она оставлена была со мной до приезда из Корчевы моей собственной няньки.

В пансионе мне было долго все противно, начиная от звонка, сзывавшего в классы, к обеду и ужину, до ласк, которыми начальство осыпало детей в глазах их родителей, и особенно тех, от которых получались большие подарки; от чая с синим молоком и черной сахарной патокой вместо сахара до дурацкого колпака из парусины, с красной суконной кисточкой, который надевали нам на головы за разговор на русском языке, не принимая в расчет, что мы не знали ни одного языка, кроме русского. Таким образом, мы обрекались на безусловное молчание. Увенчанная зорко сторожила, не проговорится ли которая-нибудь и, уловивши русское слово, торопливо передавала шапку.

Меня поместили в меньшой класс; там уроки давала сама m-lle Данкварт. Она была вспыльчива и строга, мы болезненно ожидали ее прихода, к концу класса всегда оказывалось много наказанных. Наказания были разного рода: ставили в угол, на колени; маленьких драли за уши, секли; с большими перебранивались; чаще всего значительное количество оставалось без обеда и без ужина. Под наказаньями держали так продолжительно, что часто ученица, ставшая в угол с горькими слезами, утомившись, делалась равнодушной и начинала развлекать себя, то царапая со стены известку, то отрывая от книги клочки бумаги, скатывала из них шарики и исподтишка стреляла ими с пальца в подруг и даже, как бы не нарочно, в классную даму — ко всеобщему удовольствию,

Иные освоивались с наказаниями до того, что превращали их в забаву и переставали затруднять себя приготовлением уроков или снисканием похвал за благонравие.

В первые дни моего помещения в пансион я была приведена в ужас наказанием одной ученицы, родственницы m-lle Данкварт. За какую-то провинность ей надели на голову дурацкую шапку, на плеча рогожу и на веревке водили по комнатам. Девочка вне себя, под гнетом позора, шла разливаясь в слезах. Когда же вели ее мимо нас в третий раз, она уже не плакала, а ожесточенно улыбалась, делала нам забавные гримасы и строила из рук длинный нос в спину водившей ее m-lle Данкварт.

Я была в числе хороших учениц, но успеха в ученье оказывалось мало, — метода преподавания того времени была невозможная. Нас заставляли вытверживать наизусть целые страницы из предметов, содержание которых мы едва понимали. Катехизис учили на славянском языке, нам непонятном. Не умея порядочно читать по-французски и по-немецки, должны были вытверживать наизусть целые страницы из французской и немецкой грамматики. Тетради, писанные под диктовку, были испещрены точно гиероглифами, за что изобретательницам этих гиероглифов привязывали на лоб их тетради; но этот способ не помогал знанию проникать в их головы.