Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Нам дана была свобода бегать и играть где и сколько душа пожелает. Дядя и весь дом баловали нас на все руки, садовники обкармливали ягодами, овощами и подпускали под сетку объедаться вишнями. С помощью приятелей из прислуги добывали мы зайцев, белок, ежей, отыскивали птичьи гнезда и вытаскивали из них яйца, которые ни на что не были нам нужны. Как-то попалось нам, в дупле забора, гнездо горихвосток, мы сделались вне себя от нашей находки. Мать с жалобными криками вилась над нашими головами, мы нисколько не трогались этим, повытаскали всех малюток ко мне в подол платья и только на другой день, очувствовавшись, отнесли пятерых обратно, оставивши себе одну на утешение. Утешала она нас недолго: дня через три мы ее похоронили в саду. Взамен горихвостки дядя подарил мне ручную канарейку. В одно прекрасное после обеда канарейка выпорхнула в открытое окно, мгновенно появилось стадо ворон, передовая ворона в наших глазах схватила канарейку и унеслась. Слабый писк послышался в воздухе; я упала на землю, заливаясь слезами. Долго эта тяжелая сцена возмущала мои удовольствия. Чтобы развлечь меня, дядя отдал в мое распоряжение шкаф, наполненный книгами с самыми заманчивыми названиями. После продолжительной переборки, я остановилась на «Целине, или Дитя тайны», и пока не узнала этой тайны окончательно, не оставляла книги ни днем, ни ночью; узнавши, перешла к «Мальчику у ручья», от него к «Яшеньке и Жеоржете»… Несколько времени я отказывалась от игр и прогулок — и читала все, что попадалось под руку — от Радклиф до «Письмовника» Курганова^{3}.

Иногда дядя, окончивши занятия по хозяйству, рассказывал нам о своей военной жизни, о сражениях, в которых участвовал, об Аустерлицкой битве, где с своей батареей был оставлен прикрывать отступление наших войск, как все они легли на месте и как он, израненный, был спасен мародерами. За Аустерлицкую битву дядя получил Георгия и высоко ценил этот знак отличия, вполне им заслуженный^{4}.

Временами дядя читал нам отрывки из дневника Алексея Петровича Ермолова, писанного им в юности, который Алексей Петрович оставил ему на память[48]; рассказывал, как они служили вместе в конной артиллерии, жили на одной квартире, спали в одной комнате.

Через две недели, прожитые сверх срока, дядя сам отвез меня в Москву и представил в пансион.

Опять я в классе, опять по воскресеньям у княгини и у Яковлевых. Больше всех мне обрадовался Саша. Он прожил все лето в Москве, одиноко, в скуке. При первом свиданье Саша рассказал мне, как он был встревожен, услыхавши, что и его, так же как и меня, хотят отдать в пансион, что, боясь пансиона, он долго просыпался по ночам от страха и плакал. «Теперь, — говорил он, — все это кончено; решено учить меня дома. Учителя уже ходят ко мне — француз Бушо из Меца учит по-французски, а немец из Сарепты — Иван Иванович Экк — по-немецки»^{5}.

Вскоре я увидала обоих учителей. Бушо был точно таков, как описал его Саша^{6}. «Мужчина высокого роста, совершенно плешивый, кроме двух-трех пасм волос, бесконечной длины, на висках. Важность отпечатлевалась не только в каждом поступке его, но и в каждом движении. Он кланялся ногами, улыбался одной нижней губой, голова у него никогда не гнулась с тех пор, как его перестали пеленать; ко всему этому надобно прибавить французскую физиономию конца прошлого века, с огромным носом, нависшими бровями, одну из тех физиономий, которые можно видеть на хороших гравюрах, представляющих народные сцены времен федерации. Бушо был человек добрый, так точно, как лошадь — зверь добрый по инстинкту, и к нему, однако, как к лошади, не всякий бы решился подойти ближе размера ноги и копыт. Он уехал из Парижа в самый разгар революции, и, припоминая теперь его слова и лицо, можно думать, что citoyen Bouchot[49] не был праздным ни при взятии Бастилии, ни 10 августа^{7}. Он обо всем говорил с пренебрежением, кроме Меца и тамошней соборной церкви. О революции он почти никогда не говорил, но как-то грозно улыбался. Раз как-то Саша спросил его, за что французы казнили Людовика XVI? Он коротко отвечал: „Parce qu'il a été traître à la patrie“[50]. Холостой, серьезный, важный, он не тратил с Сашей слов, спрягал глаголы, диктовал из „Les Incas“ de Marmontel[51] ^{8}, расставлял после accent grave et aigu[52], отмечал на полях, сколько ошибок, бранился и уходил, опираясь на огромную суковатую палку».